– Да это Ванюшка!

Зорин огляделся.

– Спрячь меня быстро!

– Я тебя спрячу, голубчик! – в аринином голосе такая угроза, что поручик, не говоря больше ни слова, выскочил во двор. Скрипнула дверь хлева.

– Так-то оно куда лучше, – перекрестилась Арина, пряча в подпечку ухват.

Ванюшка тоже вошел не сразу. «А вдруг Симеон у Арины?» Перед дверью он долго сбивал снег с валенок, чистил их голиком, потом стряхивал снег с полушубка рукавицей. Приведя себя в порядок, вошел в избу. Не стучал. Он знал: если Арине почему-либо посторонний не нужен, так закрючит дверь.

Яким был рад Ванюшке. Он избавил его от Зорина, и он же может помочь выполнить приказ Горева.

Ванюшка размотал кушак, повесил полушубок.

– Подсаживайся к столу, Арина угостит нас медовухой. Где ты пропадал? С собственной свадьбы исчез! А я, брат, вот опять тут… стишки пописываю. Кругом кровь льется, а у Аринушки хорошо… У родных-то был?

– Не-е… Неохота туда казаться.

– И не кажись, – вступила Арина. – Тесть ищет днем и ночью, штоб хребет тебе сломать. А жена ревмя ревет. Вань, отец твой пришел. Сказывают: невиновным признали, а кто говорит, новая власть отпустила. Сысоя-то, видать, не он стукнул… Господи, упокой ты душу раба Сысоя…

– Чего запричитала?…

– Так, Ваньша, к слову пришлось, – Арина поставила на стол блины, медовуху, румяную картошку, запеченную на сковородке и все тараторила: – Тетка Матрена бабам у лавки сказывала, будто шибко Устин-то в кутузке бушевал, и все кричал: не я убил Сысойку! Не я… За што меня держите. Я, грит, шел его убить, да упредил меня кто-то.

– А теперь как живет? – спросил Ванюшка, опустив голову.

– Пьет, Ваня. Ко мне приходил, пытал: где вас с Ксюхой искать.

– Про то я знаю…

– Да народ баит: шибко Симеона да Матрену ругат: пошто на свиданку редко ездили да харчей мало привозили.

О-ох, Ваня, сторожись нову родню. Да и своих… Убьют.

– Опять ныть?

– Ну, садись к столу, садись, – улыбнулась Арина. Первый раз Ванюшку так ласково привечают в этой избе. – Садись, садись, касатик. Ксюша-то где?

– Тут Жура остался с отрядом, а мы с Ксюхой, – Ванюшка старался говорить степенно, с растяжкой, – Советску власть расширям. Теперича мы ее, окромя Рогачева, утвердили еще в Гуселетовой, в Притаежном и дале идем. Бои у нас, почитай, кажный день.

– Ужасть кака. Выпей-ка медовухи с Якимом. И я пригублю.

Ванюшка потянулся к ковшу и отдернул руку.

– У нас пить нельзя. Общий сход партизан вынес такой приговор: кто пьяным напьется, того розгами сечь.

– Неужто секут?

– А ты думашь, приговор просто так? За милую душу распишут. Да я не шибко розог боюсь. Просто сознательный стал.

Яким сейчас больше всего боялся остаться один. Ну, как Зорин вернется! И настойчиво толкал кружку Ванюшке.

– Мы с тобой не до пьяна, а чтоб душа чуть запела. – Чокнулись. – Чур, не ставить. Хороша у Аринушки медовуха.

Ни-ни… Помалу я пить не умею, а как душа просит – сознательность не позволят. И окромя того… я же сказал, как у нас.

– Господи, страсти каки, – секут! – уперлась Арина локтями о стол, положила подбородок на сжатые кулаки и пристально разглядывала Ванюшку. Всякое бывало: и девок воровали, и невест из-под венца умыкали, но чтоб жениха умыкнуть – такого еще не слыхивали. Пристальный взгляд Арины смущал Ванюшку. Он схватил со сковородки картофелину, закинул ее в рот и, громко чавкая, отвернулся к Якиму. Но у Якима почти такой же лезущий в душу взгляд.

– Выпей, Ванюшка… Не бойся.

– Ни капельки не боюсь, а сознательность руку отводит. Пьет или раб от страха и горя, или господин от злости, а свободному пить ни к чему.

– Ого! Это Вера тебя философствовать научила?

Ванюшка даже не понял, чему усмехнулся Яким, и продолжал:

– К примеру, третьего дни проснулись мы с Ксюхой – солнце уже на обед. Навострились мы в тайгу, рябков пострелять. Только собрались, Вавила с Верой приходят. Мы, грят, к тебе, Ваня, за советом. Загрезили одно дело, да с чего начать, не знаем. Подскажи…

Ванюшка долго еще рассказывал о жизни в отряде, о том, каким нужным он стал человеком. Арина кивала головой в такт словам и вздыхала:

– Господи, привалило вам счастье.

Яким вначале иронически улыбался Ванюшкиному бахвальству, но третий ковш медовухи приглушил скептицизм, а глаза увлажнились от умиления, жалости к самому себе.

– Друг ты мой, Ваня, – Яким размазывал пальцем пролитую на стол медовуху, – а меня сгубила эпоха. Ты сын своего времени. Твоя жизнь – волшебная сказка. Все тебе удается. И Ксюша теперь твоя. А я человек будущего. Раньше поэту было просто. Обмакнул в чернильницу перо и вывел на бумаге, к примеру, такие слова: «Я помню чудное, мгновенье». А попробуй напиши сейчас подобное. Заулюлюкают, засвистят, поскольку доказано, что любви нет, есть только физиологическая потребность. А в голове моей… боже мой, Ваня, такие образы, такие сравнения, метафоры, но все они из будущего века. Скажи мне, Ваня, о чем писать, про кого писать?