Это и т. д. нас обидело. Как будто они могли уменьшить значимость до и т. д.

И так далее. И тому подобное. И все такое прочее, что не нужно называть по имени, по крайней мере в данный момент.

Нам не предоставили возможности что-либо возразить. Так как тут такая каша заварилась!

До Рождества оставалось всего восемь дней, но никто не видел причин принимать это во внимание.

Большинство из нас оказались дома под замком, некоторых поколотили, а Хуссейн опять попал в больницу, где уже находился Ян-Йохан. Им, по крайней мере, повезло, так как их положили в одну палату, где они могли разговаривать. Мне же оставалось только лежать в кровати и смотреть на стену с полосатыми обоями — с того момента, как полиция проводила меня домой и передала письмо моей маме в субботу днем, и до утра понедельника, когда мне разрешили пойти в школу, приказав сразу после уроков вернуться домой. И это было только начало.

В школе нам снова устроили головомойку.

Мы были тверды и не сдались. То есть почти не сдались: некоторые плакали и просили прощения. Подлиза Хенрик рыдал навзрыд, говоря, что это все наша вина, а он не хотел ни в чем участвовать. Особенно в затее со змеей в формалине.

— Простите меня! Простите меня! — завывал Благочестивый Кай, и от этого нам стало совсем не по себе, так что в конце концов Оле пришлось сильно ущипнуть его за бедро.

— Простите, я больше так не буду! — хныкал Фредерик, сидя на стуле с такой прямой спиной, словно стоял по стойке «смирно». По крайней мере, до тех пор, пока Майкен не ткнула острым концом циркуля ему в бок.

Софи презрительно переводила взгляд с одного отступника на другого. Сама она была абсолютно спокойной. И когда Эскильдсен, прокричав на нас тридцать восемь минут подряд, ударил рукой по столу и потребовал объяснить, ради чего все это было, ответила ему она.

— Ради смысла, — Софи кивнула словно себе самой. — Вы ведь нас ничему не научили. Поэтому нам пришлось искать его самим.

Софи сразу же отправили к директору.

Согласно слухам, у директора она лишь повторила свои слова, а он в качестве наказания оставил ее после уроков и орал так, что слышно было даже во дворе школы.

Когда Софи вернулась в класс, ее глаза светились по-особенному. Я долго смотрела на нее. Не считая легкого румянца на скулах у корней волос, ее лицо было бледным и непоколебимым, возможно, с налетом какой-то холодности, но еще и с оттенком пламенной страсти. Не зная точно, что это была за страсть, я поняла — это как-то связано со смыслом. И я решила ни в коем случае не забывать об этом, что бы ни случилось. Неважно, что эту пламенную страсть нельзя было положить в кучу смысла и мне придется как-то по-другому объяснять все Пьеру Антону.

На перемене мы топтались, обсуждая, что делать.

Было холодно, перчатки и шапки не особо спасали, а асфальт на школьном дворе был покрыт тонким слоем мокрого снега, от которого наши сапоги становились влажными и противными. Но деваться некуда: в качестве наказания мы не могли больше проводить перемены внутри школы.

Некоторые были настроены рассказать все как есть, дав понять, что во всем виноват Пьер Антон, а затем вернуть все вещи на место.

— Тогда мне, может быть, разрешат снова поднять флаг, — с надеждой произнес Фредерик.

— А я смогу пойти в церковь, — добавил Благочестивый Кай.

— Возможно, так действительно лучше всего. — У Себастьяна был такой вид, будто только и ждет, чтобы вновь пойти на рыбалку.

— Нет! — воскликнула Анна-Ли, поразив нас еще раз. — Тогда, получается, во всем этом не было никакого смысла.

— А мне никто не вернет Малютку Оскара, так? — сердито добавила Герда и была права. Хомячок околел в первую же морозную ночь, третьего декабря.

— Бедная Золушка, — вздохнула Элиса при мысли о том, что собака, возможно, умерла напрасно.

Я молчала. Была зима, и в это время года зеленые босоножки на танкетке особой радости не приносили.

Большинство из нас пока были заодно. Все поддержали Софи, когда она плюнула на асфальт рядом с синими сапогами Благочестивого Кая.

— Трусы несчастные! — прошипела она. — Вы действительно так легко сдаетесь?

Фредерик и Благочестивый Кай робко скребли асфальт подошвой. Себастьян весь словно сжался.

— Просто поднялась такая буча, да еще мы сделали то, чего не следовало бы, — осторожно начал Фредерик.

— Разве то, что находится на лесопилке, бессмысленно? — Софи пристально смотрела прямо в глаза Фредерику, пока он не отвел взгляд и не кивнул. — Если мы откажемся от смысла, ничего не останется!

Ничего! Нуль! Ничто!

— Вы согласны? — Она посмотрела на всех по очереди, пылая страстью как никогда прежде. — Разве смысл не важнее всего остального?

— Конечно, — ответил Оле и воспользовался возможностью как следует пихнуть Фредерика, так что тот чуть не упал.

Остальные закивали, пробормотав, что, мол, да, конечно, естественно, иначе и быть не может. Так оно, впрочем, и было.