– А что? У тебя какие-то планы? – так же невинно ответил вопросом на вопрос Петер.

Они молча ехали с похорон, не держась за руки: он положил обе ладони на руль, она уткнулась в телефон. Дома она занялась пересадкой цветов в гостиной, а он стал печь хлеб, и расскажи она это своему психологу, того бы хватил удар: Петер одержим созиданием, Мира же отчаянно пытается сохранить хоть что-то живым. Когда она пришла на кухню за водой, они встретились у раковины: у него на пальцах тесто, у нее – земля. Невинные вопросы, невинные ответы. Так, невзначай, одна ложь нанизывалась на другую.

– Нет-нет, просто спросила. Я думала… поработать из дома. Так что, если у тебя какие-то дела, я могу отвезти Лео в школу! – сказала она.

– Правда? А что, было бы хорошо. У меня есть одно дело, точнее, я думал отказаться, но… да ну, ерунда… В общем, Элизабет Цаккель попросила съездить с ней посмотреть одного игрока… – искоса поглядев на Миру, отозвался Петер.

– Да?

– Ну да. Думаешь, не стоит?

– Нет-нет, я вовсе не в том смысле! Просто удивилась.

Петер подсыпал муки на разделочный стол.

– Короче, пустяки. Это даже не клуб попросил, а сама Цаккель, знаешь, как-то даже почти… по-дружески.

Мира поставила цветочный горшок под кран. Ей так хорошо удавалось изображать невозмутимость.

– Тогда поезжай, конечно.

Петер продолжал месить свое тесто. Он тоже неплохо справлялся с игрой.

– Ты считаешь?

– Конечно, если она попросила, ведь надо помочь?

– Да. Да. Наверное, ты права. Мы за один день сгоняем, завтра же вечером вернусь! Ничего? Или я нужен в офисе?

Уж слишком нарочито он просил ее одобрения. Уж слишком поспешно она соглашалась.

– Нет-нет, мы прекрасно справимся. Поезжай. Все нормально.

Петер неуверенно кивнул:

– Ну ладно.

– Ладно, – кивнула Мира.

Петер пытался убедить себя, что сказал правду, хотя всей правды не сказал, ведь он не признался, как сильно надеется на то, что это, быть может, приведет его обратно в клуб. Не признался, что снова мечтает о хоккее, потому что этой вот жизни, какой бы она ни была, ему мало. Не признался, что ему надо, просто необходимо чувствовать себя нужным, важно быть для кого-то значимым. Он молча пек свой хлеб, стучал противнями, задвигая их в духовку. Банк-банк-банк.

Да и Мира знала, что должна была рассказать ему все, о чем говорил Фрак, о том, что ей предложили место в правлении, но убеждала себя, что сейчас она в первую очередь адвокат. Не жена. Поэтому она просто смотрела на крупицы земли, убегающие в сток раковины, а потом взяла новый горшок, вытряхнула старую землю и насыпала новую. Копала. Молчала.

Все мы туго нанизаны на разные нити и туже всего на те из них, которые скрыты от наших глаз. Оглядываясь назад, мы, возможно, увидим злую иронию в том, что Рамона, знавшая стольких людей и имевшая на них такое влияние, во время своих похорон сильнее всего повлияла на тех, кого ни разу в жизни не видела. На ее похоронах собрался весь Бьорнстад, все пришли проститься, а на работу никто не пошел, и фабрике пришлось обзвонить всех работников из Хеда, чтобы найти подмену. Одна из работниц, девушка, всего несколько часов назад сдавшая смену, тут же поехала обратно. Мать пыталась отговорить ее по телефону, но кто же откажется от лишних денег за воскресную переработку.

– Особенно сейчас, ведь надо столько всего купить, – сказала девушка.

– Только давай осторожнее, не переутомись, ты теперь как никогда должна думать о своем здоровье! – увещевала ее мама, и девушка хоть и закатила глаза, но обещала постараться.

Станок, за который ее поставили, был старый, утром предыдущая смена подала заявку о неисправности, но девушку об этом никто не предупредил. Она устала, ее мутило, немного кружилась голова. Потом заводская комиссия задаст тысячу вопросов, лишь бы выставить все так, будто девушка сама во всем виновата. Но правда заключалась в том, что ремонтники не смогли добраться сюда после бури, а руководство побоялось остановить производство, подделало рапорт об устранении неисправности и продолжило эксплуатацию станка. Работать на нем вообще-то полагалось с напарником, но, поскольку персонала в тот день не хватало, девушка оказалась у станка одна. А уполномоченный по охране труда и так с работодателем на ножах по самым разным вопросам, поэтому никто не обратил внимания на то, что аварийная кнопка находится слишком далеко и нажать на нее, если что-то застряло, а ты у станка один, невозможно. Никто из тех, кто слышал крик, никогда его не забудет.

Уже после прощания на другой стороне дороги стояли два хоккеиста, на нем не присутствовавшие. Обоим хотелось отдать дань уважения Рамоне, но один был слишком застенчив, другого мучила совесть, поэтому они так и не вошли в церковь. Когда двери открылись и люди начали выходить, тот, кого мучила совесть, заметил своего застенчивого товарища, стоявшего в двадцати метрах от него, и подошел к нему.

– Привет! – сказал Амат.

Зазубами мягко кивнул. Рот его дрогнул, как будто Зазубами собирался что-то сказать, но так и не сказал. Они стояли рядом, сунув руки в карманы, и смотрели на церковь.

– Я… не смог войти. Все станут спрашивать, вернусь ли я в хоккей, – тихо сказал Амат – в присутствии Зазубами он вдруг почувствовал, что может говорить свободно.

Зазубами лишь осторожно кивнул, но по его глазам было видно, что он все понимает. Совесть немного отпустила, и Амат спросил:

– Может, как-нибудь потренируемся вместе? Как в прошлом году? Мне надо привести себя в форму. Не знаю, возьмет ли меня Цаккель, но я хочу найти место, где я мог бы играть. Я должен… я должен снова начать играть, понимаешь?