Я встал с постели, а Хаят лежала, подложив руки под голову, и радостно глядела на меня, как жрица, исцелившая своего больного.

— «О дивная Жена! В тебе моя отрада и упование. Благоволила ты, дабы спасти меня, спуститься в бездну Ада» [5] , — произнес я.

Она усмехнулась.

— Что это было?

— Слова знаменитого итальянского поэта, — сказал я.

— Скажи их снова.

— «О дивная Жена! В тебе моя отрада и упование. Благоволила ты, дабы спасти меня, спуститься в бездну Ада…»

— Мне обидеться или считать себя польщенной?

— Тебе выбирать, — сказал я.

Мадам Хаят встала и посмотрела на себя в зеркало.

— Ты оставил следы на шее, — сказала она, — нужно повязать шарф… Давай выпьем кофе.

Когда я вернулся домой, Поэт сидел на кухне с каким-то незнакомцем.

— О, заходи, — сказал он, завидев меня, — мы тебя ждали.

Я налил себе чашку чая и сел рядом с ними.

— Это Мумтаз, — сказал Поэт, — мы вместе работаем в журнале. Завтра я еду в родной город, меня не будет какое-то время. Мумтаз принесет тебе статьи на правку… Ты ведь не сдался?

— Нет.

— Хорошо… Ты почистишь писанину, потом Мумтаз и заберет их у тебя.

— Ладно.

— Не разоблачай авторов. Журнал легальный, ничего незаконного нет, но лучше, чтобы не к чему было прицепиться.

Я ответил:

— Ладно.

Он улыбался, как отец, гордый своим сыном.

— Береги себя, — сказал он, похлопывая меня по плечу, — увидимся, когда я вернусь.

Вот так мы и расстались. Никто из нас не знал, какое ужасное семя проросло в той тихой ночи.

Меня разбудили громкие голоса. Небо было ясным. Я открыл дверь. Коридор был полон полицейских. Шестеро из них колотили в дверь Поэта с криком: «Открывай! Полиция».

Двери всех комнат распахнулись. Только комната Поэта оставалась заперта. «Если не откроешь, мы выломаем дверь», — сказал один из полицейских. Изнутри не доносилось ни звука.

Я закрыл свою дверь и выбежал на балкон. Поэт жил в трех комнатах от меня. Я мог легко увидеть его балкон.

Сначала я посмотрел вниз. Улицу заполонили полицейские машины с мигалками. Синие и красные, наводящие ужас молнии множились на стенах. Потом я посмотрел на балкон Поэта. Он стоял на балконе в тонкой рубашке. Полицейские на улице тоже заметили его и проинформировали находящихся внутри по рации: «Он на балконе». Я мог слышать, как полицейские ломятся в дверь.

Поэт напугал меня своим спокойствием, как будто он вышел летним утром встречать восход солнца. Я смотрел на него и переживал, что он разозлит полицейских тем, что так долго не открывает дверь, и они грубо с ним обойдутся. Я хотел сказать: «Открой дверь», но не издал ни звука.

Наши взгляды встретились, я понял, что Поэт смотрит на меня, но не видит. Он о чем-то размышлял.

Как-то раз я спросил его: «Какая твоя самая большая мечта?», и он ответил: «Выйти на трибуну на площади, где собрались миллионы людей, сказать правду и увидеть, что люди поняли эту правду». И сейчас он словно готовился произнести речь своей мечты. Я поверил этому на мгновение, ждал, когда он заговорит.

Дверь трещала, готовая рухнуть под натиском.

Поэт спокойно оперся одной рукой о стену и взобрался на перила. Полицейские внизу молча глядели на него. Он глубоко вздохнул, посмотрел на небо, затем повернулся ко мне. Его глаза напоминали стекло, я видел, как в них отражаются облака.

Я протянул ему руку, но мы были слишком далеко друг от друга.

Внезапно он быстро оттолкнулся от стены и бросился в пустоту.

Он упал перед полицейской машиной. Я услышал звук удара о землю. Он пошевелился в последний раз. Подтянул одну ногу и распростер руки. Кровь сочилась из виска.

Я хотел забиться в свою комнату, но не стал; я смотрел на него, словно наблюдать за его смертью было единственным проявлением дружбы, доступным мне в этот момент. Смотреть на него для меня было равносильно вызову тем людям, которые его убили.

Я чувствовал глубокое сожаление, словно он выскользнул из моих рук, когда я держал его. Может, если бы я закричал, то остановил бы его, но я стоял безмолвно. И смотрел, как он ускользал в пустоту.

Полицейские выломали дверь и выбрались на его балкон. Они глядели вниз. Я же смотрел на полицейских. Один из них заметил меня: «Чего уставился, зайди внутрь». Я продолжал смотреть. «Давайте этого прихватим», — сказал он остальным, указывая на меня, а другой ответил: «Не обращай внимания, нам и так теперь гору отчетов писать».

Они ушли.

Я остался стоять на балконе, дрожа от холода, горя и страха.

«Его бы не убили, если бы он уехал накануне, — подумал я, — даже если бы он ушел прошлой ночью, он мог уцелеть». Почему он не ушел раньше? Я вдруг осознал истину: даже если бы он попытался скрыться раньше, это не имело бы значения. Они знали, когда прийти. Если бы он попытался уехать вчера, они пришли бы вчера; если бы собрался уехать завтра — пришли бы завтра. Они хотели разбить его надежды, сломить его волю, возможно даже поиздеваться.