Погода испортилась. Солнечный свет пробивался сквозь облака. Наступил день. Улица опустела, там, где упал Поэт, осталось темное пятно крови.

Я быстро вышел из комнаты и спустился вниз.

Все собрались на кухне. Неверие, недоумение и ужас, вечные спутники внезапной смерти, господствовали над сидящими за столом. Гюльсюм беззвучно плакала. Люди рассказывали друг другу одну и ту же историю с самого начала, так, как они увидели ее.

Официант, которого Поэт назвал «ненадежным человеком», сказал: «И чего он сбросился? Вот же дурак». Никто не ответил. Я хотел сказать: «Он терпеть не мог закрытого пространства», но промолчал.

— У кого-нибудь есть телефон? — спросил я. Вышибала протянул свой.

Было очень рано. Я отправил сообщение Сыле: «Ты не спишь?» Минуты через три-четыре пришел встречный ответ: «Кто вы?»

«Это я, Фазыл».

Через секунду телефон зазвонил. Она говорила тихонько, чтобы не разбудить родителей, но в ее голосе отчетливо слышалась тревога:

— Как дела? Что случилось?

— Я в порядке, — сказал я, — не о чем беспокоиться… Можем ли мы встретиться перед занятиями?

— Забери меня через час… Ты ведь в порядке, да?

— В порядке.

Мне надо было поговорить с кем-то, кто был бы потрясен этой смертью, тем, кто ненавидел смерть. Не для утешения, а чтобы разделить ужас и ненависть. Я встретился с таким человеком через час. Как только мы сели в машину, она спросила: «Что случилось?» Я рассказал ей все. «Боже мой», — простонала она, выслушав меня.

— Если бы я закричал, то, возможно, остановил бы его, но я не издал ни звука, — сказал я.

— Ты вряд ли смог бы его остановить, — сказала она, — и, судя по тому, что ты рассказал, он все решил, когда выходил на балкон.

— Может быть, но всю оставшуюся жизнь я буду думать, что если бы я закричал, то смог бы остановить его.

— Ты несправедлив к себе, ты же знаешь, что это не так.

Я купил ей бутерброд в булочной, мне не хотелось есть, но она заставила меня съесть половину.

— Фазыл, ты не можешь здесь оставаться, — сказала она, — здесь становится все хуже и хуже. Родителям паспорта, конечно, не отдадут, но я, наверное, смогу оформить. У тебя есть паспорт?

— Есть.

— А визы?

Я грустно улыбнулся.

— Да, когда мой отец был богат, я получил все визы.

— Я переписываюсь с Хаканом, — сказала она, — я подам заявление на перевод в канадский университет. И ты подавай. У тебя хорошие оценки, тебя примут. Будем учиться вместе, и работать, и читать.

— Не знаю, — ответил я, — дай мне подумать.

— Подумай, — сказала она, — но подумай хорошенько… Здесь нет будущего.

— Знаешь, — произнес я, — то, как он упал с балкона в пустоту, не выходит у меня из головы. Он будто выскользнул из моих рук, это я не смог его удержать.

Она вздохнула:

— Ты не смог, и никто бы не смог.

Потом она вдруг встревожилась:

— Тебе ведь ничего не сделают за то, что ты с ним дружил?

— Нет, не думаю, — сказал я.

— Они теперь делают все что угодно, — сказала она.

Я не рассказал ей, что стал работать в журнале Поэта, чтобы не беспокоить еще больше.

— Если хочешь, я не пойду на занятия, останусь с тобой, — сказала она.

— Нет, иди… Завтра встретимся.

Я подбросил ее до университета. Ее голос, ее слова немного успокоили меня. Но после расставания ужас смерти вернулся.

Когда я увидел, как Поэт спрыгнул с перил балкона, я тоже стал частью его смерти. Я соскользнул вместе с ним к черте, где кончается жизнь и начинается смерть. Поэт перешагнул черту, а я остановился на ней и не мог ни уйти в смерть, ни вернуться к жизни. Что-то внутри меня постоянно срывалось в пустоту, останавливаясь перед самым ударом о землю и снова поднимаясь. Я раз за разом переживал эту неполную смерть. Каждый раз, когда я поднимался после падения, эта неокончательная смерть била по жизни, что-то разрушая и меняя во мне. Смерть перестала быть игрой и поселилась глубоко внутри меня как страшная реальность, придающая всему новый облик. Я не мог прекратить свое постоянное падение навстречу смерти.

В такой близости к смерти время замедляется. Мысли и эмоции, пройденные на жизненном пути, освоенные и принятые как единственная реальность, теряли свой вес и скорость в этом замедленном времени. Только боль и чувство вины за то, что не смог удержать Поэта, не изменялись.

В тот вечер я встретил Эмира и Тевхиде у входа в гостиницу. Эмир сказал:

— Пойдем, я уложу Тевхиде, а потом мы немного поговорим.

— Конечно, — ответил я.

Как и мне, ему тоже нужно было поговорить. Поднимаясь по лестнице, Тевхиде взяла меня за руку и сказала: