Она любила своих родителей, но иногда жалела, что была их единственным ребенком, считая, что ей неправомерно много достаётся проявлений родительской любви, неразделённой, как в других семьях, на несколько детей. Наверное, уже тогда в ней поселилось какое-то неосознанное чувство справедливости. Ещё неокрепшее, но по-детски верное. Она и сама не знала, что с ним делать, но решила, что когда вырастет и выйдет замуж, у неё обязательно будет большая семья и много детей…

Но её Южный Бог, которому родители не уделяли достаточного внимания и не часто посещали мечеть, видимо, тоже заподозрил что-то не слишком справедливое в их дружной семье. И решил по-своему вмешаться… Он же – Бог, он же – Случай.

Смерть родителей была внезапной и очень нелепой – дорожно-транспортное происшествие с характеристиками кем-то подстроенного несчастного случая…

Рана в душе, в том её месте, откуда вырвали родительское тепло, была огромной и казалась неисцелимой. Из неё дули холодные ветры и слышались резкие звуки, из неё хлестали слёзы и летели чёрные птицы… Потом они уже никогда не улетали слишком далеко, потому что всегда возвращались…

Её, совсем маленькой, разыскал и забрал родной дед, живший в далёком кишлаке. Спросить у деда лишний раз – стеснялась, а сам он ей почти ничего интересного об отце с матерью не рассказывал: дед был молчалив и угрюм. Жил тяжело, с трудом зарабатывая на еду и одежду, довольно часто и мучительно болел.

Вот и получалось так, что Девочка жила при нём какой-то своей отдельной жизнью. Школы в кишлаке давно уже не было, да и девочек там неохотно обучали. Но она, всё-таки успела отучиться до 6-го класса. Хорошо знала родной язык и почти так же хорошо русский. Математику и физику она тоже любила. Теперь почти всё её время занимала работа по дому и в огороде, где она старалась помогать деду. Но тяжкий грунтовый труд вселял в девочку лишь равнодушное утомление, и не поселил в ней какой-то личной привязанности к земле.

Соседи по кишлаку не слишком сочувствовали ей, и мало чем помогали деду. Говорили, что раньше он был большим коммунистическим начальником в их районе, а при новой власти всё потерял.

Девочка не понимала, что такое «большой коммунистический начальник», но поняла, что удачно выйти замуж в их кишлаке уже не удастся.

Временами ей казалось странным, что зачем-то приходится быть почти всё время с дедом, который не любит её, который, наверное, никого не любит, у которого в пустом жилистом теле рядом с вечно пустым желудком прячется совсем пустая душа. Поэтому она ощущала всеми своими детскими ребрышками, тесно обхватывавшими маленькое сердце, какую-то печальную беззащитность.

На неё уже вовсю заглядывались нескромными взглядами многие мужчины из их кишлака и приезжие из города. Своей женской сутью она почему-то сразу стала осознавать значение этих взглядов. Но ещё не понимала: бояться их или нет. Казалось, детство не хотело отпускать её насовсем.

… На её лице жили два больших тёмно-карих глаза. Они всегда сияли, словно в ожидании какого-то праздника. Особенно разгорались, когда она видела редкий в южных краях снег. Каждый раз, когда он выпадал, Девочка выбегала в легоньком халатике и в домашних тапочках во двор и ловила снежинки. Они быстро таяли в её горячих ладошках, и тогда она звонко смеялась…

В такие минуты Девочка испытывала непонятное томление и жгучий прилив ясной быстрой крови под кожей. Если бы её спросили, почему она так любит снег, который падает большими снежными хлопьями, а потом тает, едва долетев до земли, то не смогла бы этого объяснить. Но она улыбалась, и два огромных глаза смущённо прикрывались длинными ресницами.

Девочка не смогла бы объяснить и то, почему из всех детских игр так любит «прятки». Прятать и прятаться она научилась, играя с детьми из двух русских семей. Эти семьи были выселены из города на волне антирусских выступлений в начале 90-х, и были в кишлаке такими же изгоями, как и её дед. Уехать вовремя в Россию они не успели, и перебивались теперь случайными заработками у новых местных богатеев без всякой надежды когда-нибудь выбраться из своего мрачно-кишлачного бытия.

Жили они в старых домах на отшибе, рядом с развалинами очень древней крепости. Вот в этой-то крепости ребята и играли в прятки. Никто не мог сравниться с Девочкой в умении внезапно исчезнуть и затаиться, используя любое укромное место. И никто не мог понять, откуда у неё такая способность безошибочно ориентироваться в каменных развалинах. И в то же время, она всегда находила других прятавшихся детей – по запаху, по едва слышимому дыханию, по движению теней. Сделав так, что она нашла уже всех спрятавшихся, а её не смог найти никто, торжествующе появлялась, словно из ниоткуда, и весело смеялась. Лучистые глаза сияли, а косички её чёрных волос прыгали на плечах, едва не убежав из-под тюбетейки.

Но, спрятать свой почти тринадцатилетний возраст от недобрых людей она не смогла. Деду с каждым месяцем становилось всё хуже. Он болел, по нескольку дней не вставая со своей лежанки. Девочка как могла ухаживала за ним, но понимала, что продолжаться так долго не может. Её сердце с тревогой ждало перемен… И перемены не заставили себя ждать.

Возможно, перепади на ее долю чуть больше людской теплоты и участия, не попала бы она в беду, и её жизнь не рассыпалась бы на миллионы крошечных снежинок в холодных северных краях.