Шрифт:
Повариха Нюра бежала сюда, как девчонка на свидание.
Быстро нажарит, напарит «домашнего» — неужели на работе не наготовилась? — и летит по улице, на ходу повязывая свой цветастый платок. Только крикнет на бегу:
— Девоньки, там пироги в духовке! Со шкварками!
Да какие пироги! Вся группа сбегалась поглазеть на это необычное зрелище.
Сначала просто так смотрели, а потом Юлька велела Косте потихоньку снимать женщин. Чтобы они не смущались и вели себя естественно, Костя всем показывал пустую камеру:
— Видите, нет кассеты. Это я так, от безделья. Чтоб форму не терять.
И к нему привыкли, перестали замечать нацеленный в лица глазок объектива. Порой даже дурачились, словно молоденькие, языки показывали… а потом махали ладошками и заливались озорным и в то же время смущенным смехом:
— Тю… Шо я, як сказилась!
Самой главной заводилой у них была бабулька лет восьмидесяти. Ее приводили на посиделки два внука, под руки. Она шаркала, едва передвигая ноги. А голос был молодой, звонкий…
Юлька просто онемела от удивления, когда бабуля подхватила свой куплет и вдруг в запале вскочила на ноги, прошлась по кругу, подбоченясь и потряхивая плечами…
Топится, топится в огороде баня… Женится, женится мой миленок Ваня. А мой Ваня женится, ну а мне не верится! А как обвенчается, любовь наша кончается…И Юлька думала, что сбежит этот Ваня из-под венца, потому что не сможет устоять против такого задора… Какой уж тут конец — только начало!
Домой возвращались в темноте. Единственный фонарь горел у конторы на площади, но Нюра привычно находила дорогу.
— Тю, то Коломийцы опять шавку отпустили…
И как только могла она разглядеть в непроглядной тьме колесящего вдоль заборов песика?
— Нюра, — не выдержала однажды Юлька, — а почему вы все по-украински говорите? И песни поете…
— Так мы ж все переселенцы, — пожала плечами Нюра.
— Откуда? — удивилась Юлька. — Из горячих точек?
— Тю на тебя! С каких точек!
— А откуда же ты родом?
— Так отсюда, — в свою очередь удивилась Нюра. — Дед мой с бабкой сюда приехали. Здесь у нас все с Украины. Сосланные.
Нет, Юлька, конечно, знала о массовых репрессиях и переселениях. По у нее в голове не укладывалось, почему местом ссылки стал этот прекрасный благодатный край.
— Так то сейчас окультурилось, — пояснила Нюра. — А раньше тьмутаракань была, одно слово — Сучан. Сучья жизнь.
Сучан… Что-то знакомое… Ах, да… Мандельштам!
Нюра бережно вынула из шкафчика обернутый в газету томик.
Она задернула шторки на окнах и понизила голос.
— Идите сюда, девоньки, что покажу… Только не болтайте никому.
Она раскрыла книгу, и с титульного листа на Юльку глянул портрет… Осипа Мандельштама.
— Он тут тоже в ссылке был, — просвещала их с Валечкой Нюра. — Его Сталин за стихи… — Она выразительно махнула рукой.
Юлька с Валей переглянулись.
— Нюра, — осторожно сказала Юлька. — А чего ты боишься? Его теперь в школах учат. Почему ты говоришь шепотом? Смотри: издательство «Советский писатель», семьдесят восьмой год. Этой книжке скоро двадцать лет.
— Привычка, — улыбнулась Нюра. — Отец с мамкой так говорили. Шторы задернут и шу-шу, шу-шу…
— Я тоже люблю Мандельштама, — сказала Валечка. — Я в театральное поступала, его читала. Только провалилась…
— Так его петь надо! — воскликнула Нюра.
— Петь? — хором изумились девушки.
— Ну да… — Нюра подперла ладошкой щеку и уставилась в стену над их головами. — Ну… вот это…
Мы с тобой на кухне посидим… Сладко пахнет белый керосин… Острый нож, да хлеба каравай… Хочешь, примус туго накачай…Она вздыхала в конце каждой строчки. А мелодия была по-народному тягучей, похожей на те, что пелись вечерами на поселковой площади.
Голос у Нюры осмелел, окреп и оказался таким сильным и звучным, что Юлька вдруг вспомнила девочку из ночного бара, которую снимала когда-то для новостей.
Тогда она считала, что сделала открытие, нашла новую звезду…
Но Анечка не выдерживала никакого сравнения с сучанской поварихой Нюрой. Нюра враз затмила бы ее, окажись они на одной сцене.