— У меня очень болит голова, я не в настроении, — лгу я, отворачиваясь. Голова действительно болит, но я определенно в настроении. Или, по крайней мере, было, пока я его не испортила.

— Это ложь, Сойер?

Черт. Не знаю, почему я думала, что это сойдет мне с рук. Может, потому что большинство людей поверили бы мне на слово, учитывая, что я только что перенесла травму головы.

— Заканчивай, — огрызается он, отталкивается от стены и уходит из комнаты. Я закрываю глаза в знак поражения, злясь на себя за то, что по умолчанию занимаюсь тем, что он презирает больше всего. Это привычка. Я еще не придумала, как от нее избавиться.

Чувствуя себя подавленной, я заканчиваю мыть остальную часть тела, затем заворачиваюсь в самое маленькое полотенце, которое когда-либо видела. С таким же успехом это могло бы быть чертово полотенце для рук. С моих волос все еще капает вода, и я не могу ничего сделать, кроме как выжимать излишки воды изо всех сил.

Когда я вхожу в комнату, Энцо сидит на краю кровати, лицом ко мне, положив локти на раздвинутые колени, сцепив пальцы и склонив голову.

Услышав мое появление, он поднимает голову, и я немного ошеломлена тем, что его взгляд не менее напряженный, чем в ванной. Если не сказать больше, он только усилился.

Я замираю, едва не захрипев от этого взгляда. Кажется, что я едва могу расширить свои легкие до размера пряди волос. Его рот слегка нахмурен, а густые брови низко нависли над глазами. Он выглядит сердитым, конечно, но когда он не сердится? Он выглядел так каждый раз, когда был во мне, и этот раз... этот раз ничем не отличается.

— Как ты думаешь, ты бы все еще лгала мне, если бы я знал, когда ты это делаешь? — тихо спрашивает он, его тон любопытный, но смертоносный. Как киллер, спрашивающий, готова ли ты умереть сейчас.

Я поджимаю губы, обдумывая, как мне ответить. Я не всегда хочу лгать, просто это дается легче всего. Это лучшая альтернатива, чем конфронтация.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я наконец.

Его взгляд прослеживает верх полотенца, где я крепко прижимаю его к груди, вниз по середине и к низу, где оно едва прикрывает меня. Полотенце даже не падает на мою задницу, но я думаю, что не стоит удивляться, что у Сильвестра нет больших полотенец из египетского хлопка.

Дрожа под его испытующим взглядом, я крепче сжимаю бедра, надеясь скрыть себя еще больше и ослабить непрекращающуюся потребность, пульсирующую в моем клиторе.

Это только привлекает его внимание.

— Я имею в виду, — медленно начинает он. — Если бы я точно знал, когда ты лжешь каждый раз, когда ты это делаешь, как ты думаешь, ты бы продолжала это делать?

Я пожимаю плечами, но тут же жалею об этом. Это только подняло детскую салфетку вокруг моего тела еще выше. И снова его внимание приковано к моим стиснутым бедрам.

— Я не очень смелая, — признаюсь я, и с большим колебанием он снова поднимает свои глаза на мои. — Я трусиха, — говорю я ему, моя грудь сжимается от правды. — Бежать и прятаться легче. Иногда я говорю и делаю все, что угодно, чтобы заставить кого-то отвернуться от меня. Так мне кажется безопаснее. Конфронтация... она никогда не приводила ни к чему хорошему.

Он не отвечает, но кажется, что он слушает.

— Закрой дверь и иди сюда, — говорит он наконец. И как и в любой другой раз, когда он приказывает мне, как военачальник, мое тело слушается, несмотря на то, что моя голова кричит об обратном.

Дверь со скрипом захлопывается, щелчок похож на взрыв бомбы. Затем я подхожу к нему, как к спящему медведю, колени дрожат, когда я приближаюсь. Когда я нахожусь всего в футе от него, я останавливаюсь, пытаясь сохранить ровное дыхание, но безуспешно. Моя грудь движется слишком быстро, чтобы быть естественной, но, черт возьми, я не могу дышать.

Я открываю рот, пытаясь спросить, что он хочет от меня, но не могу вымолвить и слова. Продолжая молчать, он поднимает одну руку и нежно проводит пальцами по моему бедру, словно интересуясь, насколько оно гладкое. Признаться, я могла бы расплакаться, когда несколько дней назад нашла упаковку одноразовых бритв, засунутую в дальний шкафчик раковины, и с тех пор отношусь к ним как к редким драгоценностям.

Мою кожу покалывает от его прикосновений, и во мне срабатывают инстинкты бегства.

— Скажи мне ложь, — тихо говорит он.

— Ты самый добрый человек, которого я когда-либо встречала, — автоматически отвечаю я. Его пальцы приостанавливаются, и он смотрит на меня из-под невероятно длинных ресниц. Этот взгляд подобен укусу змеи прямо в сердце, яд парализует мышцу и делает ее совершенно бесполезной.

— А теперь скажи мне правду, — приказывает он. Я не понимаю, что он делает, но не уверена, что мне это нравится. Это кажется более интимным, чем секс.

— Какая забавная игра, — отмахиваюсь я.