Смех вырывается из моего горла прежде, чем я успеваю подумать, чтобы остановить его. Мы оба замираем, но, черт возьми, если я сегодня нарушаю правила, то с таким же успехом я могу нарушить их все.

Она приподнимается, ее пальцы удивленно гладят мои губы.

— Сделай это еще раз.

— Ни в коем случае, — говорю я, хотя затянувшаяся ухмылка отказывается полностью исчезнуть. В ее глазах появился блеск, и я вижу его впервые с тех пор, как познакомился с ней. Если бы я не знал ничего лучше, я бы сказал, что Сойер сейчас действительно счастлива. И то, как это заставляет мою грудь сжиматься и хотеть смеяться, как маньяк, только чтобы увидеть, как она светлеет, по меньшей мере, обеспокоило меня.

— Несмотря на то, что я сделал с тобой на лодке, я не заинтересован в том, чтобы превратить тебя в корм для акул.

С этим напоминанием ее рука соскальзывает, и на ее лицо падает тень.

— Это было очень дерьмово.

— Да, — соглашаюсь я, чувствуя сожаление, которое поклялся никогда не испытывать. — Многие сказали бы, что дерьмовее, чем ты заслуживала.

Она поднимает брови.

— Ты бы так сказал?

После паузы я признаю:

— Да. Ты этого не заслужила.

Ее глаза сузились.

— Тогда извинись.

Мой взгляд падает на ее приоткрытый рот, пухлые и гладкие розовые губы, а затем возвращается к ее детским голубым глазам.

— Прости, — пробормотал я, давая ей понять, насколько я искренен. Потому что я сожалею. Я напал на нее, и мы оба это знаем. Я представляю, что если бы моя мать была рядом, она бы ушла от меня тогда, если бы знала, что я так обращаюсь с женщиной.

Она улыбается, широко и ярко, как солнечный свет, пробивающийся сквозь грозовые тучи после сильной бури.

— Я не прощаю тебя, — говорит она, быстро вырываясь из моих объятий и пользуясь моим ошеломленным молчанием. Затем она отступает назад и натыкается на круглый стол, опираясь на него переплетенными пальцами. Внутри меня сидит зверь, готовый вырваться и снова поймать ее в ловушку.

— Нет, пока ты не извинишься передо мной должным образом, — заканчивает она.

Мои брови опускаются, и я выпрямляюсь, опираясь на колени, и молча смотрю на нее, ожидая, пока она объяснит, что она имеет в виду.

— Все это время ты был для меня невыносимо яростным мудаком. Да, я облажалась, но ты... действительно чертовски злой, и ты задел мои чувства больше, чем я хочу признать.

Я медленно киваю.

— Ты права.

Чувствуя себя бодрой, она продолжает:

— Если ты хочешь, чтобы я осталась с тобой — выбрала тебя — тогда я хочу, чтобы ты встал на колени и извинился за то, как ты со мной обращался. — Говорит она мне, указывая на пол для большей убедительности.

Я зажимаю нижнюю губу между зубами, захватывая плоть и сильно прикусывая. Коварное чувство поднимается в моей груди. Оно темное и злое, и от него мне хочется чертовски улыбаться. Я хочу схватить ее за горло и выплеснуть все свои самые темные желания на ее плоть — зубами, руками и членом.

Это и гордость, и желание, и непреклонная потребность дать ей все, что она хочет.

Потому что, черт возьми, я горжусь ею за то, что она заставила меня умолять ее о прощении.

Сойер заслуживает лучшего, чем то, что я сделал с ней. Мы оба по-своему сломлены, и вместо того, чтобы увидеть это и понять ее, я позволил своей обиде управлять мной. И все, что я сделал, это причинил ей боль.

Я все еще не простил ее за то, что она сделала — украсть у кого-то всю жизнь, чтобы делать с ней все, что захочется, это не маленький промах. И какая-то часть меня все еще не доверяет ей — я чувствую, что я тот же дурак, который повел ее за водопад, только для того, чтобы быть лишенным самого важного для меня. Она могла бы втянуть меня в серьезные неприятности, если бы была достаточно беспечна с моей личностью, что в конечном итоге могло бы испортить мои исследования и все, над чем я так чертовски усердно работал.

Так что, хотя я не совсем готов отдать ей эти вещи, это не меняет моих чувств к ней. Это не меняет того, что она не заслуживает ни моего гнева, ни моей жестокости.

Я всегда буду хотеть причинить ей боль, но я не нахожу удовлетворения в ее страданиях. Нет, единственное, что я хочу видеть, когда она будет зажата между моими зубами — это ее яркую, мать ее, улыбку.

Молча, я слезаю с кровати и встаю во весь рост, возвышаясь над ней на целый фут, ее маленький рост едва достигает моей груди. Ее глаза широко раскрыты, но вызов в них неоспорим.