Мы поднялись на восьмой этаж, вышли из лифта и я показал Мите нашу дверь. Тот порылся во внутреннем кармане куртки, достал свое милицейское удостоверение и сказал мне негромко:

– Наверное, ксиву придется показывать. Счас все боятся всех. Никто тебе просто так не откроет.

– Мой откроет, - сказал я.
– Мой никогда никого не спрашивал "Кто там?".

– Ты, видать, давно дома не был, - сказал Митя.
– Посмотрим.

И нажал кнопку звонка. Меня аж затрясло! Сейчас, сейчас...

– Кто там?
– спросил из-за двери женский голос,

– Милиция!
– и Митя приставил свою книжечку к дверному глазку. Книжечку долго разглядывали - может, у Шуры гостит кто-нибудь? А потом послышались звуки отпираемых замков - один, другой, третий... Батюшки! Да, у нас и не было никогда столько замков...

Я было засомневался - может, этажом ошибся? Стал внимательно разглядывать дверь. Да нет, - дверь наша. Шура сам ее обивал...

Наконец дверь осторожно и боязливо открылась. На пороге стояла молодая женщина с ребенком на руках. Это еще что такое?!

– Вам кого?

А я еще в машине Мите назвал Шурину фамилию.

– Нам бы гражданина Плоткина, - сказал Митя.

– А он тут уже не живет, - напряженным голосом сказала женщина.

– Та-а-ак...
– проговорил Митя и вопросительно посмотрел на меня.

Как это "не живет"?! Быть того не может! Вот же - наша вешалка, наше зеркало...

Я тут же прошмыгул в квартиру. Заплакал ребенок. Женщина стала его успокаивать, говорить: "А вон к нам киса пришла!.. Давай с кисой поиграем?.. Ну, не плачь, не плачь..."

Это была и наша, и не наша квартира! Остатки нашей мебели были перемешаны с незнакомыми столами, диванами... Мое любимое кресло завалено стираными пеленками и детским барахлишком. Наши книжные стеллажи стояли совершенно без наших книг. На их пустых полках громоздились нераспакованные коробки, посуда, детские игрушки...

А книжек, наших с Шурой книжек, не было ни одной. Не было и любимых Шуриных картинок на стенах, не было большой моей фотографии, которую Шура сделал два года назад и очень гордился ею...

И запахов наших уже почти не было. В нашей квартире пахло только чужим ребенком.

– А где же он сейчас живет?
– спросил Митя у женщины.

– Кто?
– не поняла женщина.

– Гражданин Плоткин.

– А-а-а... А он уже месяц как в Америку уехавши. Насовсем.

Как мы спустились к машине - не помню... Шли по лестнице вниз пешком - на лифте почему-то не ехали. Шли мимо знакомых соседских дверей, мимо сызмальства известных мне запахов, мимо всего того, к чему я так рвался последние несколько месяцев.

По лестнице брел наугад - глаза полные слез, все двоится, в глотке комок застрял.

И только одно желание в голове - умереть. Взять и перестать жить.... А Митя идет рядом, бубнит чего-то, успокаивает.

– Не убивайся, - говорит.
– Айда ко мне жить! Прокормимся. Я ж теперь на двух работах...

Спустились на первый этаж, вышли на улицу. Я сошел со ступенек подъезда, лег в грязный снег, закрыл голову лапами, и думаю: "Господи, как же мне умереть? Помоги мне, Господи, не жить больше!"

Слышу, кто-то мне говорит по-Животному:

– Мартын, а Мартын!.. Ну-ка, подними голову! Убери лапы с морды!

Я одну лапу убрал, открыл один глаз - мамочки родные!.. Сидит напротив меня мой ближайший кореш - бесхвостый Кот-Бродяга. Такой сытый, гладкий, весь лоснится, и так приветливо на меня смотрит.

Тут, не буду скрывать, я просто в голос разрыдался. Нервы не выдержали... Облизались мы, обнюхались, Бродяга и говорит:

– Кончай плакать! Идем ко мне! Безвыходных положений, Мартын, как ты помнишь, на свете не бывает! Это твой Человек?

И показывает на Митю.

– Да, - говорю.
– Знакомый. Но хороший...

– Ты ему скажи - пусть с нами идет. Жратвы на всех хватит.

Но Митя деликатно отказался. Сказал, что в машине подождет, радио послушает. У него, дескать времени - навалом, он специально в своей милиции двухнедельный отпуск взял на случай моего приезда. Пилипенко обещал хорошо заплатить...

Зашли мы с Бродягой за дом со стороны мусоросборника, а там дверь в подвал открыта. Я и говорю Бродяге:

– Это чего же тут дверь открыта? Видать, наша дворничиха Серафима ухо завалила!