Боян был поражен.

— Оказывается, мир действительно маленький.

— Он не маленький, но управляется законами созвучий, — пробормотал Робер. — Помнишь, как у Бодлера:

«… перекликаются звук, запах, форма, цвет,

Глубокий, темный смысл обретшие в слияньи» [1]

Во всяком случае, я схожу с тобой к госпоже де Розалье.

— Ты настоящий друг, — сказал Боян.

— Пустяки. За это ты пригласишь меня в Скопье, я хочу кое-что увидеть.

— Что в Скопье может тебя заинтересовать?

— Гробница раввина Натана Ашкенази, самого верного спутника лжемессии Шабтая Цви. И гробница Паши Йигит-бея, на которой в качестве символа того, что он был знатоком эзотерической науки, выгравирован ключ. Надеюсь, они сохранились?

Боян кивнул, что-то пробормотав, хотя знал, что вскоре после землетрясения и саркофаг еврейского каббалиста, и мемориальная доска первого турецкого правителя Скопье и известного алхимика были переплавлены на металлургическом заводе.

В назначенное время появился Робер в сопровождении темнолицего индуса в тюрбане цвета сухого табачного листа.

— Мукунда, — представился индус. — Мукунда Лал.

У индуса была черная борода, которая придавала его лицу значительность, явно противоречившую веселости больших глаз, со странной настойчивостью смотревших на собеседника.

Македония, — повторил он задумчиво, когда Робер сказал ему, откуда приехал Боян. — Македония… это там, в центре Балкан, верно? Интересно…

Когда они позвонили в дверь госпожи де Розалье, то послышались шаги, как будто кто-то идет открывать, затем шаги удалились в другом направлении, послышались голоса, затем кто-то снова подошел к двери. На миг все стихло.

— Я звонил вчера, — сказал Боян, когда дверь наконец открылась, и в щели, ограниченной дверной цепочкой, показалось лицо молодой японки.

Японка отступила назад, и на ее месте появилось взволнованное лицо пожилой дамы.

— Я думала, что вы придете один, — сказала она с некоторым волнением.

— Это я, — вмешался Робер, — я решил воспользоваться возможностью увидеть вас, и когда мой старый друг Боян… и да, еще и Мукунда, о котором я вам уже говорил.

— О, мой дорогой Робер, как я рада вас видеть! А это, значит, и есть господин Лал…

И вскоре они уже сидели в гостиной госпожи де Розалье с темной мебелью красного дерева, с задернутыми шторами, стенами, увешанными негритянскими масками, маленькими циновками, сплетенными из разноцветного лыка, и бусами из нанизанных ракушек и сушеных фруктов. У одной из масок вместо глаз были кусочки зеркала и бараньи рога на лбу. Боян решил, что уже где-то видел нечто похожее, но у него не было времени вспомнить, где именно.

— В конце войны ваш отец был в Македонии на Салоникском фронте, — сказал Боян. — Я нашел некоторые следы его пребывания там.

Старуха посмотрела на него — в ее глазах вспыхнула искра недоверия, а может быть, Бояну просто показалось. Она несколько раз дернула за шнурок, и из глубины квартиры появилась служанка — маленькая японка. У Бояна создалось впечатление, что ее доставил на сцену какой-то механизм или просто невидимая нить.

— Хотите чаю? — спросила гостей старая дама.

Все приняли предложение. Маленькая японка исчезла — повернулся какой-то потайной шкив, к которому она была привязана, нитка намоталась и втянула ее внутрь дома так, как появляются и исчезают фигурки на старинных часах.

— Да, Македония, — сказала старуха. — Отец вспоминал ее и часто мне о ней рассказывал. Он был ранен там в конце войны, ранней осенью 1918 года. При переправе через реку Црна ему в голову попал осколок снаряда. Он лежал в госпитале в Салониках, а через несколько месяцев после операции его перевезли на корабле в Марсель. Он медленно шел на поправку и долго страдал от последствий контузии — ему было трудно сохранять равновесие, его мучили сильные головные боли. Вы сами оттуда?

Боян рассказал свою историю, пропустив тот факт, что был археологом. Он остановился только на карте и на неудачной попытке найти в Военном архиве досье полковника.

— Да, — сказала старая дама. — Немцы интересовались моим отцом. Они и сюда приходили во время оккупации, по-моему, зимой 1943 года, но отец тогда уже был очень болен, лежал в постели, они от него так ничего и не узнали. Но, по-видимому, им уже раньше что-то сообщил капитан Деклозо.

— Капитан Деклозо?

— Да, его подчиненный на фронте. Он сотрудничал с оккупантами, — с презрением добавила старая дама.

— Значит, ваш отец болел…

— Да, он умер сразу после освобождения, в сентябре 1944 года. Что касается капитана, то во время войны он зачем-то уехал на Балканы. Насколько я знаю, он оттуда так и не вернулся.