Потом он вышел на улицу: у подъездов играли дети, несколько женщин сидели на скамейке и о чем-то шептались, с ярко освещенного балкона доносилась музыка и оживленные голоса — кто-то, видимо, праздновал день рождения.

Боян заметил темную фигуру человека, стоящего на тротуаре напротив, прислонившись к дереву, ему показалось, что тот как будто помахал ему рукой. Незнакомец стоял и словно ждал кого-то. В следующий момент Боян понял, что ждет он его.

Когда Боян переходил улицу, он узнал его: это был Славе, знакомый с университетских времен, работавший в полиции. Со студенческих дней ходили слухи, что Славе пишет доносы на тех, кто получает письма из-за границы и говорит, что военная подготовка — никому не нужная чепуха. Несмотря на вечер, на Славе были темные очки, которые придавали ему сдержанный и официальный вид, но он старался быть вежливым.

— Был в Париже? — спросил он Бояна.

— Ты все знаешь, — ответил Боян. — От тебя ничего не скроешь.

— Тебе нечего скрывать. Или есть?

— У каждого есть своя маленькая тайна, — вызывающе ответил Боян. — Что бы полиция делала без тайн?

— Нет больше никаких тайн, — вздохнул Славе. — Все уже вышло на свет. Все делается явно, вопрос только в том, насколько ты хочешь увидеть.

Эта игра словами могла продолжаться еще долго. Боян стал думать, как избавиться от неприятного собеседника. Внезапно Славе изменил свой тон. Он стал серьезным и с некоторой напористостью обратился к Бояну.

— Зачем ты влез во все это?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты же умный человек, — сказал Славе, пытаясь показать, что сейчас не время уходить в сторону. — Сам знаешь, что я имею в виду. Ты как дурак влез не в свое дело.

Боян пожал плечами.

— Кто знал…

— Ну, ты должен был догадаться! Такое просто так не находят — чуть ли не на улице! А ты тут из себя невесть кого строишь, мол, ни при чем. Надо было знать.

— Что знать?

— Ну, что это все подстроено. Приманка. С ее помощью мы бы захватили целую сеть спекулянтов археологическими ценностями, этими сокровищами, нашими культурными… Международную банду. Я не имею права все рассказывать. Мы связались с Интерполом. Нет, я и так тебе слишком много сказал. Но как ты мог! Такие усилия — а из-за тебя все прахом. Факсы в Каир, заметки в газетах…

— Так значит, вы сделали эти украшения?

— Не совсем мы. Сделали по заказу Интерпола, в его мастерских, не знаю где. Мы хотели, чтобы было что-то, связанное с Египтом, из-за Александра Македонского, чтобы было в тренде. Теперь все пропало. Такие усилия, такие траты! Сколько беготни то туда, то сюда!

— Могу тебе сказать, что всего несколько дней назад в Париже я узнал, что это подделка. Очень хорошо сделано.

— Хорошо или плохо, теперь неважно. Главное — ты нам все испортил. Ох, будь сейчас другое время, тебе бы не поздоровилось… Мы сказали там, в «Вечерних новостях», чтобы они больше ничего об этом не печатали. И вообще — чтобы забыли об этой дурости как можно скорее. Как ты мог, как ты мог!

Он ушел, размахивая руками и все еще бормоча какие-то неясные упреки. Боян стоял на тротуаре, словно на берегу необитаемого острова, смотря в ночь, как в мрачную морскую ширь, в которой не на чем было задержать взгляд. Он чувствовал себя опустошенным — оракулы рухнули, храмы опустели, только ветер пролетал по пустым дворцам, зияющим проемами без окон и дверей. Священники наверняка взяты в плен варварами, сокровищницы разграблены, драгоценные предметы искусства разбиты. Мир снова опустошала буря, им завладевал хаос, города засыпало песком. Бывшие государственные чиновники писали фальшивые указы, использовали подделки и занимались мелким мошенничеством. Хозяйку лабиринта бросили на съедение львам.

— Эй, ты здесь? — окликнула его Майя, подойдя сзади. — Наконец-то!

Боян обернулся — из подвалов дворца появились выжившие жители, неожиданно принесли подносы с фруктами, на окнах вновь затрепетали прозрачные льняные занавески, дети бросали в толпу фиолетовые и желтые цветы. Они поцеловались сначала легко, будто на пробу; потом, когда губы узнали друг друга, еще раз, глубоко, с растущим желанием. Боян обнял Майю за талию и притянул к себе.

— Не глупи, — едва дыша, сказала Майя, — на нас смотрят.

Женщины, сидевшие на скамейке неподалеку, с немым упреком смотрели на них, приоткрыв рты. Дети, скрытые в темноте подъездов, тихонько хихикали.

— Пойдем ко мне, — сказал Боян.

— Лучше не надо. Я волнуюсь — знаешь, у меня задержка, мы наверно увлеклись и не посчитали, попали в опасные дни.

— Я очень тебя люблю.

— И вообще, у нас есть о чем поговорить, — сказала Майя, легко выскальзывая из его объятий. — За неделю так много всего произошло. Боюсь, что дела, как говорится в американских фильмах, вышли из-под контроля.

Они медленно пошли по бульвару, держась за руки; машины, ехавшие в том же направлении, освещали их со спины, отбрасывали перед ними тени, на мгновение удлиняя их, а потом расщепляли на пучки вместе с другими тенями. Во всем городе бился вечерний пульс — быстрый, несколько лихорадочный, с удивительными синкопами; он потерял рациональность утренней спешки: теперь в его ритме было нечто непредсказуемое, случайное, бесноватое. Были моменты, когда машины скапливались с беспокойным шумом, роились на перекрестках; потом случалось, что не было ни одной; с некоторых улиц доносился гомон молодежи, собравшейся перед кафе; на других — было темно и тихо. Правила дня больше не действовали: город преображался, отбрасывал свою деловитую серьезность, в его легко сменяемом убранстве появлялось что-то ярмарочное и карнавальное.