– Я хочу только одного - лежать в гамаке, - сказал Тед.
– Лежать и качаться, качаться...

Все это гамачное поведение Теда, его обращение в Теда-буддиста, как метко назвал это папа, приводило тетю Джин в ярость. Ей хотелось срезать его качающийся гамак.

– Злится на него страшно, - с удовольствием констатировала мама. Борьба между Тедом и Джин была для неё единственным развлечением в жизни, и это можно было понять. Джин бесновалась, и ругалась, и даже пускала в ход ласку, лишь бы вернуть Теда на путь привычного, но трудового несчастья. Ведь доходы-то у них прекратились. Раньше Тед хвастался: "Подо мной десять человек работают". Теперь не осталось ни одного. Под ним был только разреженный воздух горных вершин и бездна банкротства. Но Тед лишь улыбался и говорил:

– Это мой последний шанс стать счастливым. Я не могу пропустить его, Джинни.

Однажды тетя Джин, чтобы хоть как-то досадить ему, принялась перечислять бесчисленные достоинства её бывшего хахаля Тори, на что Тед в отместку произнес (это случилось как раз во время его вечернего молчания):

– Этот парнишка довольно быстро прозрел в отношении тебя, не так ли?

Когда я добрался до их дома, Тед мурлыкал песенку, какие обычно поют в пабах. Он сгреб меня в охапку и затащил в чулан, чтобы поговорить на любимую тему - о моем папочке.

– Как там отец поживает?
– спросил он громким шепотом.
– Счастлив? и продолжал мечтательно, будто говорил о каких-то героических приключениях.
– Просто взял да и удрал с этой роскошной женщиной. Невероятно! Я его не осуждаю. Завидую! Сжечь мосты и бежать. Этого каждый хочет, разве нет? Хотеть-то хочет, но не делает. Никто, кроме твоего папы. Вот бы с ним повидаться. Все детально обговорить. Но в этом доме сия тема табу. Не то что видеться, говорить о нем запрещено.
– Тут из гостиной появилась тетя Джин. Тед прижал палец к губам.
– Ни слова!

– О чем, дядя?

– Ни о чем, черт побери!

Даже сегодня тетя Джин выглядела блестяще - с прямой спиной, на высоких каблуках и в темно-синем платье с приколотой на груди бриллиантовой брошью в форме ныряющей рыбки. Ногти у неё были само совершенство: яркие, маленькие ракушки. Она сверкала, как свеженарисованная, даже дотронуться было боязно: не дай бог смажешь. Как будто готовилась к очередному званому вечеру. Во время этих вечеров она щедро оставляла отпечатки своих губ на щеках, бокалах, сигаретах, салфетках, печеньях и палочек для коктейля, покуда всю комнату не украсит. Но вечеринок больше не устраивали в этом доме полумертвецов, доме, где жил один новообращенный человек и один сломленный. Джин была груба и пила; до этого она долго крепилась. Но что ещё делать, когда понимаешь, что при нынешних обстоятельствах судьба твоя пожизненное тюремное заключение, а не просто временное лишение основных удовольствий.

– А-а, это ты, - сказала тетя Джин.

– Угу, кажется, я.

– Ну и где ты теперь?

– В колледже. Поэтому я и не живу здесь. Чтобы поближе к колледжу быть.

– Ну да, как же, конечно. Другим можешь заливать, Карим.

– Алли дома?

Она отвернулась.

– Алли хороший мальчик, но слишком на шмотки падок, верно?

– Да, он у нас, пожалуй, чересчур экстравагантен.

– Он переодевается по три раза на дню. Как девчонка.

– В самом деле, как девчонка.

– Подозреваю, он и брови выщипывает, - безжалостно сказала она.

– Ну, он же волосатый, тетя Джин. Его в школе дразнят Кокосом.

– Мужчина и должен быть волосатым, Карим. Волосатость - признак настоящего мужчины.

– Вы в последнее время прямо детективом заделались, да, тетя Джин? Вы не надумали случайно поступить на службу в полицию?
– сказал я, поднимаясь наверх. А сам подумал: милый старина Алли.

Я не скучал по нему, вообще почти не вспоминал, что у меня есть брат. Мы были не слишком близки, и я презирал его за то, что он такой воспитанный и выслуживается перед родителями, шпионя за мной. Держался от него подальше, чтобы домашние не знали, что у меня на уме. Но сейчас я радовался, что он здесь - во-первых, мама не одна, а во-вторых он бесит тетю Джин.

Нет во мне, видно, ни капли сострадания, или ещё чего. Наверное, я бессердечный негодяй, но мне чертовски не хотелось тащиться по этой лестнице к маме, тем более когда Джин следит снизу за каждым моим шагом. Может, ей делать больше нечего.

– Был бы ты внизу, - сказала она, - я бы тебе врезала за твою дерзость.

– Какую такую дерзость?

– Которая у тебя внутри сидит. Дерзость и наглость.

– Может, вы заткнетесь?
– сказал я.

– Карим, - она чуть не поперхнулась от злости.
– Карим!

– Отвалите, тетя Джин.

– Буддистский ублюдок, - ответила она.
– Все вы, буддисты, такие.

Я вошел в мамину комнату. Тетя Джин орала мне вслед, но слов было не разобрать.

Одна из стен свободной комнаты тети Джин, где непричесанная, в своей розовой ночной рубашке, лежала, свернувшись калачиком, мама, состояла из зеркальных шкафов, забитых старыми, но роскошными вечерними платьями славных былых времен. Возле кровати стояли клюшки для гольфа и несколько пар пыльных кроссовок Теда, тоже предназначенных для игры. Они ничего не убрали. Алли сказал по телефону, что Тед кормил её - приходил со словами: "Вот, Мардж, кусок вкусной рыбы и хлеб с маслом", но в результате все сам и съедал.