Заглянув в её непонимающие глаза, я фыркнул от смеха.

— Это была шутка. Не бери в голову, Настя. О чём он хочет поговорить, я и сам не знаю, но при посторонних он точно говорить не станет. Дядька очень серьёзный, поэтому скорее всего о чём-то серьёзном.

— Понятно… Саш, скажи, а вступительные сложно было сдавать?

— Ну так... Зависит от подготовки. Ты в медицинский собралась поступать?

— Угу, с самого детства хочу врачом стать. У меня и мама, и папа врачи. И бабушка тоже медиком была, пока на пенсию не вышла…

***

Речь и впрямь пошла о серьёзном. Даже об очень серьёзном. Пришлось тайком от своего гостя ментально связываться с Мариной, которая спокойно и весело попивала винишко в гостях у своей институтской подруги. Марина выслушала меня, подумала немного и решила не появляться у нас в Иркутске, предоставив мне право самостоятельно провести разговор. Она предупредила о том, что ни на какие уступки я идти не должен. Если ситуация начнёт выходить из-под контроля, я должен незамедлительно переправить в усадьбу на Уссури Наташку с Иванкой и исчезнуть из города самому. После всего этого я должен связаться с ней, а уж она решит, как поступить дальше.

Я сказал ей, что девчонки ушли в кино, и она попросила меня во всё время разговора с моим гостем присматривать за ними. Плохо будет, если их попытаются взять в заложники. Тогда придётся действовать решительно и предельно жёстко. В случае такой попытки я должен незамедлительно и безо всякой рефлексии по этому поводу любым доступным мне способом нейтрализовать своего собеседника и без промедления перенести её к нам в Иркутск!

21 марта 1971 г.

У него было шутливое настроение. Прямо у калитки он пошутил по поводу моей гостьи, о которой я ему по телефону рассказывал. Сказал, что если есть хоть малейшая опасность, то таких особ в дом лучше и вовсе не приглашать и добавил:

— Ничего, Саша, ещё научишься! Это даётся с опытом! Это уже высший пилотаж! Ну, веди, показывай...

Тишка выглянул из-за угла дома, но там и остался. Если бы я позвал, он, конечно же, подошёл бы познакомился с новым человеком, но я молчал. Мне было немного не по себе. Я не мог разобраться в причинах и от этого нервничал. Наверное, Тишка уловил эту мою нервозность. Он, вообще, паренёк очень чувствительный. Настроение Иванки чувствует, даже не видя её. Причём он может быть на улице или спать в своей будке, а она в это время находиться в доме или даже сидеть на уроках в школе! У них сродство душ.

Наш дом Сергея Владимировича не заинтересовал. Он облетел взглядом зал и тут же спросил, где мы с ним будем разговаривать. Под мышкой у него была зажата толстая кожаная папка, и я догадывался, что может в ней находиться. Наверное, опять всякие приборчики для защиты от прослушивания.

Так и оказалось. Я привёл его на кухню, где в судке под хромированной крышкой нас уже ждали свежие шашлыки, стояли две тарелки и лежали столовые приборы, он бросил на стол рассеянный взгляд, слегка улыбнулся, кивнул и устремился к окну. Там повторилась знакомая уже процедура. К стеклу была прикреплена на присоске небольшая, чёрная коробочка с миниатюрным тумблером. Тумблер щёлкнул, стекло беззвучно завибрировало на высоких частотах, но на сей раз этого Сергею Владимировичу было мало.

Он вытащил из своей папки серенький приборчик размером с коробку папирос «Беломорканал» с многочисленными разноцветными лампочками, включил его, на что тот отозвался негромким басовитым гудением, поднял его над головой и принялся неторопливо обходить кухню по периметру, поднося приборчик ко всему, куда он мог дотянуться.

Приборчик реагировал на некоторые вещи изменением тона звукового сигнала. Иногда Сергей Васильевич задерживался, чтобы рассмотреть какой-то предмет подробнее. Например, его почему-то заинтересовал наш электрический чайник, задняя стенка холодильника и висящая над обеденным столом трёхрожковая люстра. От чайника и от холодильника он в конце концов отстал, а вот с люстрой возился значительно дольше. Она этому приборчику решительно не нравилась! Он переставал гудеть, когда его к ней подносили, а начинал недовольно попискивать, а порой даже и похрюкивать!

Встав на табуретку, Сергей Васильевич ловко вывинтил из люстры все три лампочки, достал из папки миниатюрный круглый фонарик и внимательно изучил внутренности электрических патронов. Из одного он осторожно вытащил пластмассовым пинцетом причудливой формы какой-то предмет, формой и размерами напоминающий обыкновенную монетку в три копейки, тут же приложил к губам палец, спустился с табуретки, достал из своей папки круглую жестяную коробочку из-под леденцов, взглядом попросил меня открыть её крышку, и, когда требуемое было исполнено, достал из коробочки оказавшуюся там сложенную фольгу, развернул её, уложил в неё эту «монетку», тщательно завернул в фольгу, уложил свёрточек в коробочку, закрыл крышку, спрятал коробочку в папку и лишь после этого расслабился и даже улыбнулся. Впрочем, заговорил он со мной шёпотом.

— Понял, что это такое?

Я кивнул:

— Кажется, да. Микрофон?

— Угу... Интересно, как он сюда попал? Кто его поставил? Это не наши. Точно тебе говорю!

— Хотите, чтобы я это выяснил?

— А ты можешь?

— Могу. Мне для этого нужно минут пятнадцать — двадцать. Вон шашлыки попробуйте! В холодильнике пиво охлаждается.

После этого я откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Мне нужно было зацепиться за время установки микрофона. От времени мы выйдем на исполнителей, а от них — на заказчиков. Сергей Васильевич не подозревает своих коллег, но если не они, то кто?