Опять в палате наступила тишина. Другие больные вышли покурить.

Эдуард Тынупярт прервал молчание:

– Рийсмана я не убивал. Ты не веришь...

– Хочу верить, - сказал Андреас, - только трудно мне представить себе, чтобы он сдался в плен. Или я считал его тверже духом.

– Он был сильным человеком. До последней минуты, - сказал Эдуард очень тихо.

Андреас понял, что Эдуарда гнетет чувство вины и что ему надо выговориться. Он спросил:

– А невестка твоя знает, что ее отец попал в плен3

– Навряд ли. Нет, точно, нет, - ответил Эдуард.
– Знает лишь то, что он погиб в сражении под Великими Луками. У них есть извещение из военкомата. Я не хотел говорить Сирье, что ее отец попал в плен.

– А то, что Рийсман был политруком твоей роты, об этом ты сказал?

– Спрашиваешь, будто прокурор, - вспыхнул Тынупярт, но тут же взял себя в руки.
– Нет, и этого я не сказал. Что еще ты хотел бы знать?

Голос Тынупярта звучал вызывающе.

– Ничего. Спросил только потому, что мы с Рийсма-ном были хорошими друзьями. И чтобы я знал, что известно твоей невестке. Не то...

Эдуард не дал ему кончить.

– Что не то?
– спросил он и рывком сел на кровати.

Андреас спокойно договорил.

– Не то могу вдруг сказать ей что-нибудь, о чем ты не сказал Но одно Сирье должна знать непременно: что отец ее был мужественный человек.

– Рийсмана расстреляли немцы, - Снова зачем-то повторил Эдуард.

– Знаешь, Этс, - сказал Андреас Яллак, словно придя к какому-то решению, - твоя семья и семья твоего сына должны жить отдельно.

– Ты прав, - неспешно произнес Тынупярт.
– Нет, - оживился он тут же, - нет, Атс, ты не прав. Я должен быть Кулдару и за второго дедушку... Вместо Рийсмана...

Андреас Яллак подумал, что Эдуард переступил ру-бикон. Что он сам свершил над собой суд. И что поэтому Этс и показал ему фотографию Рийсмана.

Андреас Яллак уселся на чурбак отдохнуть. В подвале пахло торфом и березовыми поленьями, он перетаскал брикеты в подвал и сложил их в ряд. Ряд этот закрыл одну стену от пола до потолка; чтобы выгадать место, он складывал брикеты плотно, как кирпичи, один к одному. С такой же старательностью сложил у торцовой стены в поленницу мелко наколотые березовые полешки. Если бы просто накидал в кучу брикеты и дрова, то сам бы уже не просунулся в тесное подвальное помещение, теперь же оставалось место и чтобы посидеть.

Андреас открыл окошечко, чтобы шел свежий воздух.

В сухом и прохладном подвале зимой хорошо было хранить картофель, овощи, квашеную капусту и банки с вареньем, даже при сильном морозе температура ниже нуля не опускалась, держалась на уровне двух-трех градусов. Андреас ничего на зиму не запасал, обедал в столовой или сосисочной, утром и вечером ел то, что было куплено в магазине: хлеб, колбасу, консервы, сыр, кильку и прочий продукт, который не нужно было варить и жарить. Иногда все же варил картошку, макароны или яйца.

От работы тело разогрелось. Вначале он таскал одним ведром, наставления врачей помнились. Но так он таскал бы дотемна, к тому же ему казалось, что очень уж осторожничает. В конце концов и силы не сэкономит: с одним ведром вдвое больше придется вверх и вниз гонять по лестнице. Лестница утомит сильнее, чем второе ведро. Был у него и помощник, соседский одиннадцатилетний Велло, который иногда навещал его. Весной Велло выбил ему мячом стекло, мать послала его извиняться. Он, Андреас, как раз клал на доску глину для лепки, когда Велло постучался и вошел. Парнишка забыл извиниться и во все глаза смотрел, как кусок глины постепенно обретает форму собачьей головы. Велло любил собак, у них был черный пудель по кличке Йоозеп с коротко остриженным по тогдашней моде задом. С того дня они стали большими друзьями.

Велло попросил и себе глины, н они принялись лепить вдвоем. Велло снес с улицы в подвал с десяток ведер брикета, он бы перенес и больше, не позови ребята играть его в хоккей. Они играли не в настоящий хоккей, а гоняли клюшками твердый резиновый мячик. Однажды Велло дал и Андреасу клюшку, ради пробы. Первый раз Андреас промахнулся, доставив ребятишкам радость, другой раз угодил хорошо. Мальчишки признали, что удар был мировецкий. Велло соблазнился хоккеем, хотя и сказал, что пусть Андреас не надрывается, он, Велло, вернется и еще поможет. Со слов Велло Андреас понял, что у них в доме знают о его болезни. Конечно, знают, ведь его увезла "скорая".

Если бы Велло не наставлял его со стариковской умудренностью, Андреас и не вспомнил бы о болезни. Собираясь перетаскивать брикет, он подумал о своем сердце, из-за него сразу и не взялся за два ведра, потом забыл о всякой осторожности. Забыл потому, что хорошо себя чувствовал. Набитые с верхом ведра одышки не вызывали, все было как и прежде. Поэтому забылись и сердце, и докторские наказы избегать напряжения. Андреас и оберегал себя, может даже слишком оберегал в первые недели после больницы. Профком предложил ему санаторную путевку, от которой он отказался, обстановка лечебного учреждения ему осточертела. Санаторию он предпочел небольшой дом отдыха, который принадлежал строительной конторе и который осенью, зимой и летом использовался только по воскресеньям. Там было спокойно, лишь по выходным дням становилось шумнее. Тогда топили финскую баню, кутили и пели. И его приглашали в компанию, он с удовольствием сидел перед камином и разговаривал с мужиками, от пива и более крепких напитков отказывался. На него не наседали, понимали, что eмy нельзя рисковать. Но на полок забирался и в бассейн плюхался, радуясь, что сердце не колотится и не чувствует недостатка воздуха. Если бы врачи запретили ему париться, он бы и на полок не лез, но от бани его забыли предупредить. Так шутил Андреас и чувствовал себя среди разгоряченных парилкой и вином мужиков хорошо.