Яак слушал с интересом, Каарин ему раньше об этом не говорила.

– Полностью не исключено, - сказал Яак, - но дело, видимо, все-таки сложнее. Помню, Эдуард задирал Андреаса, когда тот занялся боксом. Не из-за бокса, а потому, что Андреас ходил на занятия в Рабочий гимнастический зал. Этс называл его змеиным гнездом и предупреждал Атса, чтобы тот не попался там в боксерском кружке на удочку красных.

– Эдуард высмеивал и тех, кто поддерживал Пятса, и тех, кого считал красными, - напомнила Каарин.

Яак был того же мнения.

– В свое время он пытался и мне разъяснить, что эстонский народ не должен копировать ни Россию, ни Германию. Что yrpo-финнам не подходят ни арийская, ни славянская доктрины. В этом смысле твой брат походил на моего отца, который убежден был, что миропонимание малых и больших народов разное.

– Во время финской войны они уже больше не ладили, - сказала Каарин. Я помню их споры.

– Так что не ты, а политика рассорила их, - пошутил Яак.

– Я никогда не понимала своего брата до конца, - призналась Каарин. В молодости он был себялюбцем и анархистом.

– Он человек таких же политических страстей, что в Андреас, - сказал Яак.

Каарин спросила:

– А ты не такой?

– Я - наблюдатель, они - борцы. Для меня важнее всего - человек, для них - идея.'

Каарин оживилась:

– Я помню и ваши споры. Ты однажды спросил у Андреаса - это было как раз перед войной, - мол, что важнее: личность и ее желания или общество и нужды государства. Андреас в ответ спросил: почему ты противопоставляешь личность и общество...

– Да, да, - прервал Яак жену, - припоминаю. Он сказал, что при капитализме человек и общество - всегда антиподы, при социализме же это противоречие исчезает. Социалистическая революция-де для того и нужна, чтобы поставить общество на службу человеку. Так ведь было?

– Примерно. Андреас был страшно вдохновлен социализмом. Знаешь, как бы Андреас отреагировал на то, что тебе важнее всего человек, а ему идея? Он сказал бы, почему ты противопоставляешь человека и идею. Или же что идея важна ему ради человека.

Каарин и Яак улыбнулись друг другу.

– Мне кажется, что ты до сих пор влюблена в Андреаса,

Яак сказал это в шутку. Каарин приняла слова мужа всерьез.

– Я и не скрывала от тебя, Яак, что Андреас был первой моей любовью, что никого я не любила так, как его. Я любила только двух мужчин, его и тебя.

– Дорогая Каарин, - опешил Яак, - я ни в чем не упрекнул тебя.

– Вы во многом разные люди, - продолжала Каарин все серьезнее, - мое чувство к вам и не может быть одинаковым.

– Ты все еще любишь его, Каарин. Яак тоже стал серьезным.

– Нет, Яак, - сказала Каарин, - сегодня я поняла, что все давно уже прошло. Он напоминает мне мою молодость, и только. Что он мог подумать обо мне? Наверх ное, смотрел как на незнакомую старуху.

В тот день Андреас и Эдуард между собой больше не разговаривали. Перед сном Эдуард все же сказал ему:

– Рийсмана расстреляли немцы.

Андреас уже не верил словам Эдуарда.

Эдуард Тынупярт не осмеливался оторваться от койки. Он стоял в изножье, крепко ухватившись правой рукой за спинку кровати. Вчера врач провел его по палате, ноги держали вполне сносно, а позавчера дрожали, как у столетнего беспомощного старца, он бы упал, если бы Рэнгсель не поддержал его. Когда он поднялся первый раз, голова закружилась, он бы тут же -снова сел, но Рэнтсель посоветовал чуточку переждать, и действительно, скоро головокружение прошло. Вначале его приучали сидеть, с этим организм свыкся быстро, Эдуард с удовольствием сидел, свесив ноги. Однако при первом вставании в глазах зарябило, колени дрожали, он бы никогда не поверил, что от лежания можно так лишиться в ногах силы. Тынупярт относился с пренебрежением к упражнениям конечностей и к массированию ног, принимал это за некие предписания, выполнения которых требуют от каждого инфарктника, без учета их индивидуальных возможностей и особенностей. Доктор Рэнт-сель, правда, предупреждал, что пусть он не переоценивает свои силы, хотя он и крепкого сложения человек, - во-первых, ноги не выдержат и может закружиться голова. Кровообращение не сразу входит в норму, при всем при том, что человек остается самым приспосабливаемым существом на свете; Рэнтсель следил за тем, как он вставал, и помог сделать первые шаги. При этом пожилой доктор сам был в приподнятом настроении, будто собиравшаяся предстать перед алтарем невеста Пол под ногами опять заколыхался. Тынупярт зажмурил глаза, чтобы не видеть хоровода, который ведут кровати. Первый шаг он неимоверно растянул, то есть сделал обычный шаг, но он оказался сейчас для него длинным, мелькнуло опасение: не придется ли ему теперь вообще семенить стариковскими шажочками. Если бы Рэнтсель не предвидел все и не поддерживал его, он бы брякнулся тут же между кроватями. Все следили за его усилиями. Даже Андреас, с которым они в последние дни были как чужие, и тот приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть. Элла стояла у двери, хотя у этой болтушки имелись дела и в других палатах; Тынупярт все меньше терпел Эллу. После первого шага он сам ухватился за рукав Рэнтселя и с величайшей осторожностью переставлял ноги. К своей кровати он вернулся усталым и вспотевшим, будто прошел бог весть сколько. Позднее сняли кардиограмму, Рэнтсель сам явился делать ее. Элла тараторила после, что он читает эти зигзаги лучше всех, только вот доктор, который всем сердцем любит свою работу, к сожалению, скоро оставит их" Кардиограмма подтвердила, что сердце выдержало нагрузку Рэнтсель остерег, чтобы он не вздумал торопиться и бегать по коридору, мало ли что трусца входит в моду, что больше двадцати шагов зараз проходить нельзя. Двадцать шагов до обеда и двадцать после, на следующий день можно прибавить. В нужник ходить самому раньше чем через неделю и думать пусть не смеет, доктор воспользовался обиходным словом, и это понравилось Эдуарду. Он и сам любил энергичные выражения. На следующий день Тынупярта сопровождала сестра, худощавая старая дева. Теперь голова кружилась совсем немного.

– Человек в жизни должен все учиться и учиться, - сказала Элла, забирая посуду.
– Ходить-то научаются скоро, иной уже в восемь-девять месяцев шлепает, как он потом пойдет по жизни - это уже другое дело. Бывает, что и не постигает эту науку.

– Вы, санитарка, любите говорить с заковырками, - сказал Эдуард Тынупярт, который обычно пропускал слова Эллы мимо ушей. Сейчас он был рад как ребенок, что с ходьбой пошло гладко.
– Если мужика держат ноги, то уж он будет знать, куда ему идти.

И весело рассмеялся.

– Мужики меньше всего знают об этом, - не отступилась Элла. Таким приветливым этого сердитообразного -бородача она еще не видела. Избавление от "коечного" заточения делает всех инфарктников проще и приятней, видать, и на него это действует.
– Без конца шатаются по улицам, без конца слоняются по, кабакам и пивнушкам.

Какой-то пожилой, страдавший от легочной и сердечной недостаточности товаровед сказал:

– В молодые годы, известное дело, творят глупости. Даже за бабами таскаются.