Наконец парень откашлялся, смачно отхаркнул и вытер слезы, сопли и слюни грязным кулаком.

– Ну что стоишь, Мотя?
– прохрипел он.
– Веди шпионов, задрыга.

Пленные оглянулись на своего пленителя. Тот переминался с ноги на ногу, точно желающий по большой нужде, но стесняющийся.

– Хм, впередсмотрящий Макаров... Товарищ впередсмотрящий! На тридцать пятом участке особой территории, при попытке незаконного пересечения нерушимых рубежей...

– Да веди ты их, сука...

Дальше часовой разразился новым гавкающим кашлем, отцензурившим дальнейшую нецензурщину. Слушать это показалось неразумным даже Моте, и он молча ткнул автоматным дулом в рюкзак Савельеву. Шпионы пошли вперед и через десяток метров увидели в углублении грота между двумя монолитными колоннами от выбранной породы настоящую деревянную дверь.

– Стоять на месте по стойке "смирно", предатели!
– приказал пленитель Мотя и, не сводя с них угрожающий тщедушный лучик фонарика, подошел к двери.

По пещере гулко разносился суровый военный кашель Макарова. Мотя осторожно постучался в дверь, причем секретным, условным стуком. Наверху этот ритм был известен миллионам: "Спар-так"-чем-пи-он, наш-мос-ков-ский-"Спар-так". Изнутри ответил противный простуженный голос:

– Разрешаю войти. Мотя пропустил их вперед, зловеще шепнув:

– Руки, обагренные кровью борцов, вверх! В небольшом, освещенном керосиновой лампой гроте за столом, точнее, обшарпанной столешницей, прилаженной на два больших камня, сидел офицер в фуражке с синим чекистским околышем. Эмблема на фуражке отсутствовала - ее заменял белый кружочек, такой же, как на ушанке Моти. Кажется, он был намалеван краской. Китель на офицере был вполне советский, но какой-то устаревший, застегивающийся под горло. Жесткие надкрылья погон были украшены капитанскими звездочками. На свободно болтающейся кительной груди имели место настоящие по виду награды: Звезда Героя Советского Союза, орден Красного Знамени, медаль "За взятие Варшавы", значок "Мастер спорта СССР", комсомольский значок и Георгиевский крест II степени. Внутри этой униформы легко умещался хорек с пронзительными глазками и жидкими усиками. Из-под стола торчали его ноги в сапогах, а дальше что-то невнятно светлело.

Пещерный кабинет - а чем-либо иным назвать это помещение было трудно оказался обставлен настоящей мебелью. В одном углу - фанерный буфет, видимо, собранный здесь же. Размером он намного превышал дверное отверстие. В другом углу на каменном возвышении - небольшой несгораемый шкаф. В кабинете также имелось несколько разномастных стульев.

Но больше всего внимания к себе привлекали два предмета. Любимые народом фильмы, регулярно повторяющиеся по телевидению, не позволяли Мише, Саше и Кате забыть недавнее прошлое, которого они почти не знали, и поэтому они его помнили. Знамя и' портрет вождя - алтарный крест и "Пантократор".

Знамя было, как ему и полагается, на флагштоке с медным резным наконечником, с гвардейской бахромой и развернуто во всю красу. Только было оно, насколько позволяло видеть керосиновое освещение, грязно-белого цвета с чуть более ярким белым контурным кругом посредине. Впечатление создавалось такое, будто солнышко японского национального флага затмилось каким-то бельмом. Портрет, впрочем, был обыкновенным - хромолитография в рамочке, повешенная на здоровенный крюк: "Ленин чего-то пишет".

На столе перед синеокольгшным в живописном порядке имелись: керосиновая лампа, полевой телефон с крутящейся ручкой, раскрытый иллюстрированный журнал с нецветными фотографиями, бутылка водки со старинной наклейкой с остатком жидкости на донышке, стакан и банка консервов австралийской тушенки - такую они уже здесь видели.

Экспозиция со взаимным разглядыванием длилась довольно долго. Капитан-хорек был пьян.

Наконец Мотя выключил и убрал фонарь в карман, выглянул из-за рюкзака Михаила и, показав кулак, выкрикнул:

– - Кзотова будь готов!

Катя привычно вздрогнула. Капитан склонил туловище вправо, разглядывая своего солдата, показал ответно слабый кулачок, набрал воздуха для приветствия и икнул.

Потом он, видимо, почувствовал, что даже социал-предателям или кому там с поднятыми руками над головой и одновременно с рюкзаками за спиной стоять тяжело. Он милостиво махнул ладошкой.

– Эти... обагренные... опустить. И снимите... эти свои... контл... контв... релюционные мешки.

Ребята облегченно сняли рюкзаки, а Катя сразу же села на свой.

Глаза хорька возмущенно округлились:

– Встать, дудковское отродье!

Мотя сзади щелкнул оружием, и Катя испуганно вскочила. Мини-инцидент закончился, и доклад потек мутным потоком.

Солдат изогнулся из-за спины Шмидта, офицер тоже изогнулся соответственно. Шмидт стоял прямо и им не помогал.

– Товарищ рулевой особого отдела!
– Мотя говорил без запиночки. Сегодня мною, юным впередсмотрящим часовым Мотовиловым, на тридцать пятом участке особой территории задержаны трое матерых шпионов оголтелого дудковского империализма, с циничной наглостью вторгшихся за надежно охраняемые нерушимые рубежи нашей необъятной родины, чтобы нарушить мирный труд зотовских тружеников во время горячей поры социалистического соревнования...