Как у вас дела? — спросила она, продолжая хмуриться в монитор. Чуть помолчав, я ответила, что дела хорошо. Она кивнула и без лишних слов заявила: то, что я вам сейчас скажу, строго конфиденциально, по крайней мере до поры до времени. Она наконец подняла взгляд на меня, а я так и стояла возле ее стола. Присаживайтесь, пожалуйста, немного извиняющимся тоном добавила Беттина, я встретилась с ней глазами: она казалась еще более задерганной, чем обычно.

Беттина начала объяснять. Суд добился экстрадиции одного известного джихадиста, четыре пункта обвинения в преступлениях против человечности, пять — в военных преступлениях. Власти выдали его сегодня рано утром, пока мы с вами разговариваем, его доставляют сюда самолетом. Это сугубо конфиденциально, повторила она, даже в Суде об аресте знают лишь несколько человек, ордер выписали буквально несколько дней назад. Я вынуждена просить вас не обсуждать ничего с коллегами. Ситуация щекотливая.

Она умолкла, видимо, собираясь с мыслями. Мы ожидаем, что обвиняемый приземлится в Гааге в начале первого ночи, после чего его сразу перевезут в следственный изолятор. Я просила бы вас присутствовать в качестве переводчика. Ему зачитают его права, и, разумеется, потребуется еще что-то, у него могут возникнуть вопросы, просьбы, или необходимо будет прояснить какие-то практические нюансы. Обвиняемые после задержания труднопредсказуемы, часто они в шоке или все отрицают.

Мы ожидаем, что обвиняемый будет говорить по-французски, продолжала Беттина. Это государственный язык его страны, вряд ли будут какие-то сложности с коммуникацией. Она вручила мне папку. Вам необязательно читать дело вечером, слегка виновато пояснила она. Но если найдется минутка глянуть на материалы, будет замечательно. Он устанет, надеюсь, вам не придется быть с ним долго. И, конечно, вам возместят все транспортные расходы, если нужно, берите такси. Глаза Беттины блуждали, она определенно была на взводе, я заметила, что у нее немного подрагивают руки.

Еще раз, сказала Беттина, и я оторвала взгляд от ее рук. Еще раз: это сугубо конфиденциально и не подлежит даже упоминанию в присутствии ваших коллег и кого бы то ни было. Суд действует с повышенной осторожностью, вам известно, что для всего учреждения сейчас решающий момент. Я кивнула. Арест — это значит, что в Суд набьется полным-полно наблюдателей, что будет повышенное внимание к прямым трансляциям, что каждое произнесенное слово прозвучит большее количество раз, чем обычно звучат слова. Вам нужно быть там в час ночи, сказала Беттина. Она склонилась к своим бумагам и вдруг проговорила: интересно, какой он? Ответа она вроде бы и не ждала, поэтому я развернулась и вышла из кабинета.

Потом я сидела у себя за столом, папка лежала передо мной, открытая. Мне было немного совестно, в ушах еще звучало Беттинино предостережение о секретности. Но коллеги были заняты своими делами, а мне все же хотелось немного разобраться в ситуации — ключевые даты, имена, локации, — хоть Беттина и говорила, что информация вряд ли пригодится мне сегодня вечером, ведь предстоит всего-навсего краткая встреча. Я начала читать. Обвиняемый был членом, а впоследствии лидером исламистской вооруженной группировки, которая пять лет назад взяла под контроль столицу. На захваченной территории был моментально установлен закон шариата, запрещена музыка, женщин заставили надеть бурки, и повсюду возникли религиозные суды. Обвиняемый был лишь вторым по счету джихадистом, которого арестовал Суд, многие пункты обвинения включали преступления против женщин: принудительные браки, регулярные изнасилования, сексуальное порабощение девочек и женщин. Встречались также пункты, касающиеся пыток и преследований на почве религии, включая осквернение священных могил.

Имелось также примечание, в котором говорилось, что дело это — чрезвычайной важности, только второе, где в вину вменено преследование по гендерному принципу, однако национальность обвиняемого — довод для критиков, которые все дружнее обличают Суд за антиафриканский уклон. Я вспомнила о флаере и демонстрантах у здания Суда. К папке крепилась фотография обвиняемого. Снимок был сделан на улице, обвиняемый смотрел вбок, будто знал, что его фотографируют, — тело в движении, взгляд скрытный. Лицо частично пряталось под головным платком, но глаза необычно сверкали, а в остальных чертах была простая усталость и больше ничего примечательного.

После работы я поехала домой, думала поспать вечером, а то неизвестно, сколько придется торчать в следственном изоляторе — несколько минут, несколько часов. Как заметила Беттина, трудно предсказать, в каком состоянии прибудет обвиняемый: в шоке или в ярости, или он все время будет молчать, или примется извергать потоком вопросы, обвинения, контробвинения, а может, устанет с дороги, как бизнесмен после дальнего перелета, или вообще упадет в обморок. Я поужинала и урывками поспала — легла на кровать, свернулась калачиком, натянула одеяло. По-настоящему заснуть не получалось — было совсем рано, да и предстоящее задание нервировало.

Я лежала в постели, день еще хранил проблески света, за стенкой было слышно соседей, а я все думала о фотографии того мужчины. Он оказался совсем не таким, каким я ожидала, внешность не дотягивала до преступлений, о которых я читала в досье. Это не было лицо невинного или виновного — это было лицо, начисто лишенное глубины.

Через несколько часов я увижу его своими глазами, и он перестанет быть просто именем и фотографией, списком действий и обвинений, он сделается живым человеком из настоящего мира. Не знаю, готова я к этому или нет, это почти непостижимо — в какой-то точке он пересек границу, и его личность опустошилась. Возможно, неясность фотографии как раз отражала суть и на самом деле готовила меня к предстоящей встрече. Я проверила телефон, сообщений не было. Я подумала об Адриане, смежила веки и снова попыталась уснуть.

Около часа ночи я отправилась в следственный изолятор. На пустынной улице мое такси подкатило к краю тротуара. Когда я захлопнула за собой дверцу и назвала водителю адрес, он посмотрел на меня, я спросила, знает ли он, где это, и он кивнул в ответ.

Пока мы ехали по городу в направлении дюн, таксист то и дело поглядывал на меня в зеркало заднего вида, наверное, гадал, чем я занимаюсь: похоже, я не вписывалась в его представления о внешности адвокатов, судей и разных должностных лиц в Суде. Или он вообще навоображал себе что-нибудь гнусное — кстати, с учетом позднего часа почему нет? Например, что я платный эскорт какого-нибудь заключенного. Я скосила глаза на свою одежду — более-менее консервативная, такую обычно называют повседневно-деловой — правда, я слышала, именно так одеваются женщины из эскорта, те, что не показываются на улице, поскольку принуждены к скрытности, ведь у них влиятельные и могущественные клиенты из числа тех, кто способен угодить в следственный изолятор. Я откинулась на спинку сиденья и одернула подол юбки, ну надо же, угораздило вырядиться в такой вызывающей манере, даже самой неловко.