Давайте о чем-нибудь другом, да? Яна улыбнулась Адриану и мне, как бы подтверждая: все в порядке, все как раньше. Вскоре Адриан глянул в смартфон и сказал, что нам пора, он вызовет такси. Я автоматически спросила: а ты разве не на машине? Он помотал головой. Чуть погодя телефон зажужжал. Такси прибыло, и мы встали из-за стола. Яна проводила нас до двери, напомнила, что у нее через несколько недель открывается выставка и она надеется, мы оба придем. Я кивнула, она порывисто обняла меня и лишь потом добавила: буду рада увидеться снова.

Мы сели в такси, Адриан взял меня за руку и сказал: мне надо будет уехать на неделю, может, больше.

Это по работе? — спросила я. Мой голос прозвучал вяло, я устала за прошлую ночь, да и ужин вышел утомительным. Слова Адриана меня расстроили, но внутренне я находилась где-то не здесь, мои мысли были заняты этими историями про насилие — и в Суде, и на улице. Город, который я видела из окна такси, как будто переключил регистр, я думала об Антоне де Рейке, как он совсем недавно шел по этим самым тротуарам. Адриан помолчал, потом кашлянул и сказал: нет, я лечу в Лиссабон, повидаться с Габи и детьми. Он еще подержал мою руку и тихо прибавил: я собираюсь просить у нее развода.

Я повернулась к нему. В темноте его лицо казалось сперва нерешительным, потом горестно-мягким. Он застиг меня врасплох: слишком уж велик был контраст между моим ликованием — а при его словах я испытала именно ликование, оно молнией прошило все мое существо, — и его искренней несчастностью. Как он принял решение — неохотно, после многих месяцев тщетных надежд и колебаний, после внутреннего спора, который он скрывал от меня? Адриан вроде бы разглядел мою неуверенность и улыбнулся. Я не очень-то хочу туда лететь, пояснил он, но есть вещи, которые надо проговорить, это не получится в письме или по телефону, только с глазу на глаз.

Я кивнула и просто спросила, когда он улетает. Завтра, ответил он. Я решил, что полечу, несколько дней назад. Рейс ранний, нужно будет выезжать из дома в пять утра. Ты машину уже заказал? — спросила я. Он не ответил и снова взял меня за руку. Слушай, сказал он, а ты не поживешь у меня, пока меня нет? Тебе и добираться по утрам удобнее, а я буду думать, что ты там, и радоваться. Он умолк. Я не хочу тебя бросать. Мы не очень долго знакомы, но я хочу знать, что, когда я вернусь домой, ты там будешь.

Я буду, ответила я. Он взял меня за руки и поцеловал. Тогда я как-то не задумалась, для чего ему эта гарантия и почему недельная отлучка требует такой декларации о намерениях. Хорошо, прошептал он, его явно отпустило, что-то у него в сознании устаканилось. Мы доехали до дома молча, и, когда мы заходили в квартиру, он снова спросил: так ты поживешь тут? Я кивнула. И он опять выдохнул с облегчением. Сказал, что оставит мне ключи. Это всего на неделю, ну или чуть подольше, добавил он, и мне показалось, что он пытается обнадежить нас обоих.

Наутро он, как и говорил, уехал совсем рано. Я проснулась спустя несколько часов в огромной для меня кровати. Я впервые оказалась у Адриана в квартире одна. Я встала и направилась в прихожую. За дверями, выходившими туда, стояла тишина. Мелькнула мысль: а вдруг Адриан передумал, вдруг нет никаких ключей, взял да и не оставил — то ли нарочно, то ли забыл. Но нет, он не забыл: я вошла в кухню, и ключи сразу бросились мне в глаза, они лежали на кухонной стойке, а рядом — записка: «Я буду воображать, как ты там, пока меня нет».

Стоя посреди кухни, я дважды перечитала записку. Взяла ключи и вздрогнула от радости. Решила: дай-ка сварю себе кофе в вычурной кофемашине, пошарила в кухонном шкафу, нашла чашку, налила молока и добавила воды. Машина начала молоть, загудела, потом принялась выбрызгивать кофе и молоко. Я сидела за стойкой и пила кофе; как надежно эта квартира отделена от городской суеты, думала я, вот что значит чудеса двойного остекления и изоляции. Но в одиночестве тишина воспринималась иначе — как покинутость, она была почти что гнетущая. Я вдруг встрепенулась, отодвинула чашку. У меня же ключи, я могу уходить и приходить, когда вздумается, могу здесь жить как у себя дома.

Я оделась, прошла по улице — с общественным транспортом тут все в порядке, так что через несколько минут я катила в трамвае к Старому городу. Естественно, я постоянно езжу на трамвае, но эта поездка едва ощутимо отличалась, городские виды мелькали за окном, и присутствовала некая укорененность — то, что я искала раньше, но не находила, — я как будто бросила якорь. Я вышла неподалеку от Маурицхёйс и постояла минутку в сутолоке пешеходов и туристов. Потом наобум двинулась вдоль по улице, сто лет так не прогуливалась по городу, сообразила я, свободно и праздно.