Вот потому я посмотрела на следственный изолятор при свете, а потом, спустя несколько мгновений, вылезла из автобуса, вошла в здание Суда, поздоровалась с охраной — как всегда, будто ничего не изменилось. Легко было скользнуть в скопление фигур, движущихся через пропускные пункты, прикладывающих бейджики и проходящих через металлические рамки, легко пересечь внутренний двор и очутиться в самом здании.

Уже у входа я заметила Амину, она махала мне руками, я еще была далеко, а ей определенно не терпелось что-то сообщить, и, едва я очутилась в пределах слышимости, она с ходу выпалила: тебя переводят в Первую палату. Я удивленно моргнула. Ты меня заменишь, когда я уйду в декрет. Амина взяла меня за руку и легонько сжала. Я спросила: это же как бы хорошо, да? Да, закивала она, очень хороший знак, и я сжала ее руку в ответ. Идем, сказала она. И мы вместе вошли в Суд.

В лифте Амина прислонилась к стене, чтобы отдышаться. Одышка у нее теперь случалась постоянно: малыш с силой давил на легкие. Скоро мама приезжает из Сенегала, сообщила Амина, я через несколько недель уйду в декрет. Мы вышли из лифта и зашагали к кабинке, по пути Амина спросила меня, знакома ли я с делом, и я кивнула: подробности были в Суде хорошо известны. Процесс длился несколько месяцев, очень громкий процесс, первый случай, когда перед Судом предстал бывший глава государства, и слушание наделало немало шума в прессе разных стран.

И вдобавок еще протестующие, которые вот уже несколько месяцев собирались возле здания Суда, чтобы поддержать обвиняемого, раздавали эти свои флаеры, стояли с транспарантами. Пока мы усаживались, Амина объяснила мне, что я буду неделю работать с ней в кабинке, чтобы вникнуть в курс дела. Она вручила мне папку. Там вникать-то не во что, заверила она, язык, прямо скажем, пока нехитрый. Она кивнула на папку, лежавшую передо мной на столе, и я раскрыла ее. Согласно обстоятельствам дела, события развивались стремительно, все происходило в относительно короткий период времени — четыре-пять месяцев, — сразу после выборов с оспоренными результатами. Национальная избирательная комиссия и внешние наблюдатели признали победу оппозиции. Обвиняемый передавать власть отказался, хотя по конституции президентское правление ограничивалось десятью годами, а он свои десять лет отпрезидентствовал. Тогда обвиняемый принялся творчески перерабатывать итоги выборов, обнулил результаты голосования в тех округах, где его оппонент добился успеха, приказал армии закрыть границы и запретил все зарубежные медиа.

Потом обвиняемый — я начала просматривать материалы более бегло, поглядывая на должностных лиц, которые входили в зал, заседание вот-вот начнется, — сколотил армию из наемников и приступил к этническим чисткам с карательными отрядами и массовыми захоронениями. ООН отправила контингент миротворцев, Африканский союз потребовал, чтобы обвиняемый сложил с себя властные полномочия, но тот упорствовал. Оппонент отвечал ему тем же, как следствие — гражданская война. В конце концов ООН усилила свое вмешательство, а потом Франция нанесла воздушные удары — после чего силам оппозиции удалось захватить обвиняемого и поместить под домашний арест. Это случилось месяцев через пять после выборов. Если бы не миротворцы, обвиняемого казнили бы, но ООН весьма настойчиво потребовала, чтобы он предстал перед международным судом, — вот он и предстал и который год ждет вынесения приговора.

Я закрыла досье и отложила в сторону. Под материалами обнаружилось большое фото бывшего президента. Он смотрел вдаль, одна рука поднята, рот открыт — как будто произносит речь. За ним виднелись смазанные фигуры людей — не четкие силуэты, а цветовые пятна, должно быть, это его выступление на митинге перед самыми выборами. На бывшем президенте были дорогой костюм и галстук, даже снимок передавал непреклонность во всем его теле — от переполнявшей его энергии, от напряжения. На заднем плане маячили транспаранты и флаги.

Амина показала мне на галерею для публики, которая тоже размещалась на антресолях, впритык к кабинкам переводчиков. Там, на галерее, было довольно много зрителей. Приверженцы бывшего президента, пояснила Амина. Во втором ряду я различила человека, который вручил мне флаер перед входом в Суд. Он беседовал с несколькими единомышленниками, лицо у него было такое же беззащитное, как и при нашей встрече, податливая мешанина эмоций, и я вспомнила, чт? сказал бывший президент своим сторонникам, поднимаясь на борт самолета, которому предстояло лететь в Гаагу. «Не плачьте, мужайтесь» — слоган впоследствии разукрасил газетные заголовки, и наверняка именно эти слова шепчут друг другу зрители на галерее.

Сегодня будет пресса, продолжала Амина, и намечается новый адвокат, причем какой-то именитый. Она кивком указала на группу, занявшую сектор на галерее для зрителей. Этот процесс тот еще спектакль, шепнула она, похлеще, чем обычно, если честно. Из нашей кабинки открывался удобный обзор — мы видели весь судебный зал: обвинение с одной стороны, защита — с другой, впереди — судьи, напротив них — свидетель. Внизу все казались чрезвычайно занятыми какими-то срочными делами: теснились вокруг мониторов, хлопали листами в больших скоросшивателях. Я покосилась на Амину, но та погрузилась в записи — она ведь сказала, что сегодняшний перевод в основном возьмет на себя, а я пока буду осваиваться.

Внизу началось какое-то брожение — прибыла сторона защиты, адвокаты рассаживались в левой части зала. Все трое были облачены в мантии, они загадочно кивали своим помощникам. Я наблюдала за адвокатской троицей, и что-то в них меня тревожило: вот они раскладывают бумаги, беседуют с помощниками, а те суетятся вокруг. Какое-то время я вот так их рассматривала и вдруг с ужасом осознала, что один из этих троих — Кеес, тот мужчина с вечеринки, приятель Габи.

Я быстро откинулась на спинку стула — не хватало еще, чтобы он меня заметил, хотя это вряд ли. Секунду я была в сомнениях: не обозналась ли? Я прекрасно помнила, как Адриан рассказывал, что он адвокат, «один из лучших в стране», и все-таки его появление тут — что-то из области фантастики. Я опять посмотрела вниз, на глянцевитую прическу, уложенную с таким же тщанием, как и для той вечеринки. С одной стороны, мужчина в мантии никак не соединялся с мужчиной, которого я встретила тем вечером, а с другой стороны, несомненно, это было одно лицо — и вовсе не лицо, а обстоятельства делали его присутствие здесь абсолютно непостижимым. Сам-то он не изменился: те же нелепые движения, рука, вскинутая к волосам, те же тщательно отработанные властные манеры.