Яна слегка сжала мою руку, тепло и по-дружески. Знаешь, ты только не обижайся, что я так пропала. Совсем увязла в своей выставке.

С ним все хорошо? — спросила я. С братом?

С Элининым? Ну, я думаю, да, ответила Яна, пожимая плечами. Хотя вряд ли в деле большой прогресс. Он ничего не может вспомнить. Не знает даже, почему оказался в нашем районе, что собирался там делать. Тайна, покрытая мраком.

В сильно поредевшей толпе официант разносил кексы с тмином. Яна взяла две тарелки и одну вручила мне. И принялась за еду — надо думать, она здорово проголодалась. Как там Адриан? — спросила она, прожевав. На меня Яна не смотрела, но в ее совершенно будничном вопросе не было ни единой нотки фальши, у Яны не осталось сил играть спектакли. По-моему, он очень славный, сказала она — так просто сказала, что я подумала: а если я все нафантазировала, весь этот сговор и флирт? Он вроде бы добрый. А это редкость. Яна откусила еще кусок и повернулась ко мне. Да ведь? Я кивнула. И больше ничего не сказала. Но я верила, что слова Яны — правда. Тем же вечером я отправила Адриану сообщение: спросила, когда он вернется, и еще спросила, как у него дела с Габи и что там с его разводом.

Адриан не ответил на сообщение. День прошел, я в очередной раз взяла телефон в надежде получить ответ, но опустила его и огляделась. Я больше месяца в квартире Адриана и почти ничего в ней не изменила. Я пытаюсь жить тут понезаметнее, вдруг подумала я, словно хочу показать Адриану: видишь, как легко я вплетусь в ткань твоей жизни, я не причиню никаких хлопот. Осознать это было унизительно. Я — женщина, которая в ожидании любовника облачилась в непристойное белье и устроилась на постели в многообещающей соблазнительной позе.

И я разозлилась на Адриана — внезапно, сильно, — ведь это он поставил меня в дурацкое положение, он попросил пожить в его квартире, обещав, что вернется через неделю, а сам играет в молчанку. Нет, такое, конечно, со мной не впервые, когда мужчина неожиданно замолкает, — но от Адриана я этого не ожидала. Я положила телефон на стол и снова посмотрела вокруг: ничего не изменилось, кроме той книги, которую я купила в Старом городе у Антона де Рейка. Я причастна к стиранию самой себя.

Я взяла в руки книгу, историю Гааги, и подержала. Теперь я видела в этом томе лишь то, чем он был для меня, — свидетельство о том кратком миге, когда я возомнила, что найду себе место в городе Адриана. Я с силой швырнула книгу через всю комнату. Унижение жгло меня изнутри весь день, и на следующий день я чувствовала себя сдувшейся и изнуренной. Я сама все сделала для того, чтобы меня было легко бросить, меня припрятали про запас, я просила слишком мало, а теперь уже поздно. В таких эмоциях меня застал имейл от Яны, который я получила несколько дней спустя, — Элину она поставила в копию. Совершенно очевидно, что вам надо дружить, сообщала Яна, поэтому давайте уже дружите и чтобы на «ты».

Я пролистала переписку и увидела, что на самом деле Элина написала первая, она еще раз поздравила Яну с успехом выставки и заметила, что была очень рада познакомиться со мной. Мне это польстило, Элина мне тогда так понравилась, и я сразу написала ответ. Очень хотелось, чтобы меня отвлекли от моих раздумий, от всей этой абсолютно невыносимой ситуации. Мы договорились встретиться в кафе неподалеку от дома Адриана. Я входила в кафе, и тут меня посетила мысль: вдруг Элина спросит, не живу ли я в этом районе, что я тогда отвечу? Но, к счастью, моя неуверенность улетучилась, как только я увидела Элину. Она сидела за столиком у окна, при дневном свете она казалась более хрупкой, чем в Маурицхёйс, даже еще бледнее. Вокруг ее глаз залегли морщины, прежде я их не замечала, — наверное, она старше, чем я сначала предположила.

Я же знаю про ее брата, Антона де Рейка, думала я, садясь напротив Элины, и от этой мысли по коже забегали мурашки. Человек, которого я ни разу не видела, но о котором я уже сколько-то времени знала, чей призрак она словно бы вызвала к жизни. Элина пила травяной чай, она объяснила, что у нее сейчас проблемы со сном. Я кивнула. Наверняка из-за брата, а если спросить ее, то вдруг она мне все расскажет: об избиении, о самочувствии Антона?

Чуть помолчав, я спросила: это из-за чего-то конкретного? Спросила и заозиралась в поисках официанта, чтобы вопрос не показался слишком уж значительным. Она покачала головой. Я немного страдаю бессонницей, уже много лет, даже в детстве так было. Я подняла на нее глаза, она улыбалась. У себя в постели я вообще не могла спать, продолжала Элина, залезала в кровать к родителям, спала на полу в гостиной, однажды родители нашли меня спящей на кухонной стойке. Она рассмеялась и отпила глоток чая. Слава богу, такого больше нет. Но я соблюдаю прежний режим, принимаю меры предосторожности. Никакого кофеина после полудня, никаких экранов в спальне.

Элина умолкла. Ой, тебе надо сделать заказ, извини. Она подняла руку, и к столику подошел официант. Я заказала кофе, хотя у меня самой не все было гладко со сном, особенно в свете Адрианова молчания. Официант ушел, и Элина сказала: Яна говорила, ты тут меньше года, город у тебя на испытательном сроке, да? Мы обе рассмеялись: прозвучало имя Яны, и сразу сделалось еще проще. Ну и как у нас дела, спросила она, остаешься? Возможно, ответила я, если мой контракт продлят. Об Адриане я не стала говорить.

А где твой дом?

Семья сейчас в Сингапуре. Раньше я жила в Нью-Йорке.

Она кивнула. И как тебе работа, нравится?

Есть кое-какие сложности, ответила я, подумав о бывшем президенте. Другие синхронисты взяли моду называть меня его любимицей; я и есть его любимица, без всяких шуток. То есть, если обвиняемый тебя выделяет — это для них показатель признания, в каком-то смысле это почетно. Подобное внимание им видится желательным — вот что заставило меня подвергнуть ревизии отношение к коллегам, изменить регистр нашего общения в офисе, нашей обеденной болтовни.

Сами по себе заседания защиты оставались невыразимо тоскливыми, некий драматизм в переговорной сохранялся, но у меня снова и снова возникало ощущение, что бывшему президенту скучно, что он не слышит произносимых мной слов, что он вообще не особо слушает. И чем дальше, тем чаще мне думалось: истинная цель процесса не в том, чтобы довести до всеобщего сведения самую суть президентских деяний, а в том, чтобы притупить их посильнее, перевести в разряд нереального. Вопросы виновности или невиновности бывшего президента, по всей вероятности, не слишком занимали заседающих, вместо этого они рассуждали об уровнях, структурах и контекстах.