Она кивнула, как будто что-то поняла про меня. Мне всегда было любопытно, каково оно: быть без братьев и сестер? Или вернее, я много об этом думала в последнее время. С этими словами она внезапно развернулась, чтобы идти. Я тебе по почте напишу! — крикнула она через плечо, выберем день. Ответить я не успела, она уже спешила прочь. Я смотрела ей вслед, и тут завибрировал телефон. Рывком, с колотящимся сердцем я выдернула его из сумки. Экран был черным, никаких сообщений. Я подняла глаза. Элина скрылась из виду, я была одна. Я стояла посреди тротуара под резким неприятным ветром. Сосчитала дни, потом сосчитала еще раз. Больше недели миновало с тех пор, как я спросила у Адриана, когда он приедет и как у них дела с Габи, — еще одна неделя молчания.

В те выходные я съехала от Адриана. Больше не видела причин там жить, мне оставалось лишь покинуть его дом. Я шла по квартире и собирала свое — вещь, вещь, еще вещь, я как бы изымала себя. Не так уж и мало здесь меня, между прочим, больше, чем я думала, и, пока я складывала одежду и разыскивала бумаги, внутри то и дело вскипали сомнения. Когда я наконец загрузила сумки и встала на пороге со своим багажом, сомнения по-прежнему обуревали меня — а вместе с ними и сожаление. Я оглядела квартиру, где прожила последний месяц, и на меня всей тяжестью навалилась мысль: а ведь я сюда никогда не вернусь. Как так вообще получилось? Я сознавала даже тогда, что, вероятно, действую, повинуясь побуждению, которое способно угаснуть или как-то трансформироваться. Но в каком-то смысле было слишком поздно. Я шагнула за порог и спохватилась: я же не знаю, где оставить ключи! Почтовый ящик — не особенно надежно, тем более неизвестно, сколько времени пройдет до возвращения Адриана. И потому я, заперев за собой дверь, положила ключи на дно сумки. Позволю себе хоть это.

К моей прежней квартире пришлось заново привыкать. Здесь я в какой-то мере была меньше дома, чем у Адриана. Казалось, моя квартира принадлежит какому-то незнакомому человеку или человеку, которого я больше не узнаю. Временный характер моего жилища теперь бросался в глаза сильнее, комнаты словно истаяли за дни моего отсутствия, стены как будто сделались бумажными. И я, помимо воли, все еще ждала — что вернется Адриан, что он хотя бы напишет, ответит мне на то сообщение, в котором я спросила, не можем ли мы поговорить.

Я не сказала, что переехала к себе. Видимо, где-то в глубине души надеялась: вот мы поговорим, он объяснит, почему так долго молчал, и я вернусь в его квартиру, распакую вещи как ни в чем не бывало и буду ждать его возвращения. Но он не отвечал, и молчание из Лиссабона день-деньской занимало мои мысли, застилало разум как туман. Монотонное ожидание было ненадолго прервано имейлом от Элины. Она приглашала меня поужинать на следующей неделе. Компания намечается тесная — она сама и ее брат, мальчики — с отцом, и супруга брата не в городе, она пригласила Яну, но та, увы, не смогла. Надеюсь, ты составишь нам компанию, писала Элина. Ответила, что да, приду и с удовольствием.

Ее дом, когда я туда приехала, весь светился изнутри. Шторы были отдернуты, окна обнажены навстречу тьме, обитатели дома как будто давали всем понять: нам скрывать нечего. Я стояла снаружи и размышляла: каково это — жить вот так, у всех на виду, какую надо иметь смелость. С улицы можно заглянуть прямехонько на первый этаж, комната как сцена, пускай пока пустая, и там полно всякого личного, что просматривается снаружи: большой кухонный стол, раскиданные детские игрушки, собачья миска, кровать.

Как выяснилось, все это принадлежало не Элине, а арендаторам, которые снимали квартиру на нижнем этаже. Сама она с сыновьями жила наверху, и мальчики, разумеется, были уже слишком взрослые для игрушек, которые я видела в окно, задумайся я хоть на секунду, сама бы поняла свою ошибку. Поняла бы, что женщина, которую я встречала в музее и в кафе, чьего брата избили так, что он попал в больницу, — такая женщина не смогла бы жить в невинной открытости, она бы заперла двери, опустила бы шторы, включила бы камеры наблюдения, над ней постоянно довлели бы страх и беспокойство.

Но я не задумалась, мне не пришло в голову задумываться, видимо, потому что я все еще внутренне отказывалась примирить женщину, с которой я познакомилась, и ситуацию, в которой эта женщина оказалась. Надавливая на кнопку звонка, я держала в голове ту семью, что занимала нижний этаж, их счастливый бардак, лучше бы у Элины была какая-то такая жизнь, да и у меня самой тоже. И я немного опешила, когда дверь мне открыл мужчина, а за его спиной я разглядела монохромный интерьер — холодный, безупречный, без единого неуместного украшения.

Но больше всего шокировал сам мужчина — брат Элины, Антон де Рейк. Я шла в гости, отдавая себе отчет в том, что встречу его, но, как выяснилось, я не была к этому готова, и его внешность меня ошарашила. Почему-то я не представляла, насколько серьезные у него травмы, почему-то меня впечатлил большой и живописный шрам поперек его лба, все еще припухший и сморщенный по краям. И то, как тяжело он дышал, прислонившись к двери, точно не мог совладать с легкими, которые совсем недавно были проткнуты, с ушибленными и сломанными ребрами. Мужчина едва заметно кривился, словно страдал нервным тиком, какие-то части его лица собирались в складки, какие-то — расползались непонятно куда. Он же лежал в больнице, больше недели — Яна так говорила.