— Первую ночь? — переспрашиваю я: — а… сколько всего времени прошло с момента сражения?

— Третья ночь идет. — говорит он, наклоняется и достает откуда-то холщовый мешок: — вот я тут отрубил мёрзлого мяса… я то уже поел, сколько мог. С такой раной на голове неудобно, еда вываливается, но если голову наклонять набок…

— Третья ночь?! — я оглядываюсь. Костер посреди промерзшего ничего, в пустоте, между небом и землей, молодой барон фон Унгерн, холщовый мешок, кавалерийский карабин и топор, вот и все. Где все? Где мощь Империи, где поисковые отряды спасателей, где летающие боевые маги Императорских Гасителей Обликов? Аэропланы, дирижабли, летучие отряды легкой кавалерии? Что случилось? Я и помыслить не мог, что после такого сражения на третий день никто не будет искать спасенных и раненных, тут и здоровому можно умереть, замерзнуть к черту. Валькирии — умели передвигаться быстрым бегом, не уставая и не останавливаясь, где они? Я помню Руслану, помню Цветкову, помню всех — они бы не оставили людей без помощи. И ночью — ночью свет виден издалека… один полет над этой безжизненной равниной и можно заметить тех, кто остался на поле боя, таких как я и Роман фон Унгерн.

— Третья ночь. — кивает Роман, присаживаясь обратно, на обломок ствола упавшего дерева: — сперва я не понимал, но как дошел до воды — понял. Вы тоже поймете, как увидите при свете дня. Вечером не разглядеть.

— Чего не разглядеть? — спрашиваю я, доставая из кармана кителя бутылку бренди и протягивая ее кадету.

— О! Англицкое! Настоящее! — радуется Роман, разглядывая бутылку единственным уцелевшим глазом, тут же отворачивает пробку и делает два огромных глотка. Наклоняет голову набок — чтобы драгоценная влага не протекла между зубов той половины лица, где остались только торчащие зубы и запёкшаяся на кости кровь. Морщится. Качает головой и протягивает бутылку обратно. Я машинально принимаю ее. Делаю глоток, совершенно не чувствуя вкуса.

— Я в первый раз как увидел — тоже не понял. — тихо говорит кадет: — но я уж второй день вдоль берега иду. Не было тут озера, Владимир Григорьевич. Никогда не было. Мы же карты изучали, сперва я думал, может порталом меня унесло куда, но потом… потом я остатки церкви нашел… сориентировался на местности. А еще берег у озера уж очень ровный. Это круг, Владимир Григорьевич. Отсюда не видно, кажется, что прямая линия, но это круг. Огромный круг. Вернее — сфера.

— Портальная бомба… — говорю я: — сфера, которая пропала в никуда…

— Огромная сфера. — уточняет Роман: — все, что было внутри… пуф! — он делает жест рукой: — пропало. А в земле осталась огромная яма. Дыра. Я даже не могу сказать какой диаметр у этой вот дыры… но она довольно быстро наполнилась водой. Видимо под землей были большие водоносные пласты… не знаю. Знаю только то, что на месте одного города и нескольких сел теперь вот это… — он взмахивает рукой, указывая на невидимую в темноте водную гладь: — Демона-то мы убили. Вот только… дороговато нам это обошлось. Все, кто рядом с ним был в этот момент, Владимир Григорьевич… а рядом — это даже не верста. Больше, намного больше. Кавалерия вся, это точно. Отряды магов- гасителей. Кирасиры, артиллеристы с калибром меньше сотни, команды гренадеров, даже заградительные команды… — он качает головой: — тяжелые потери. Никто никого не ищет, Владимир Григорьевич, никаких поисковых и спасательных отрядов, никаких летающих боевых магов над нами, а знаете почему? Да потому что искать некому.

— … — я делаю еще один глоток из бутылки, совершенно не чувствуя вкуса.

Глава 24

Ночь тянулась бесконечно долго, приходилось следить за костром и за тем, чтобы кадет Унгерн не замерз к чертям собачьим. У него и так ранение на половину лица, так еще и сознание время от времени теряет. Больше всего я жалел о том, что у нас нет обычного солдатского котелка — набрать воды из озера и сварить кусочки мерзлой конины, был бы бульон. Хороший бульон, пусть даже без соли — мигом бы поставил кадета на ноги. Но… чего нет, того нет. Кусочки павшей лошади мелко нарезали, насадили на прутики и воткнули их с другой стороны костра, чтобы пропеклись как следует. Впрочем, кадет ничего не ел, только пил бренди. И не хмелел совсем, мрачно глядя прямо в пламя единственным уцелевшим глазом.

Чтобы не замерзнуть с одной стороны и не поджариться с другой — приходилось менять положение, сидеть то правым боком к костру, то левым. В конце концов я даже согрелся, хотя к утру все равно забылся коротким сном и упустил костер, который тотчас погас.

Меня растолкал кадет, он уже собрался в путь. Небо на востоке порозовело, солнце вот-вот выйдет из-за горизонта, говорят самое холодное время — перед рассветом.

— Вставайте, господин полковник. — сказал Роман, засовывая за пояс длинный пехотный тесак, он же полковой штык: — нам надобно к людям сегодня выйти.

Я кивнул, вставая и кутаясь в лохмотья, которые остались от моего кителя. Слабость, легкий жар, кружится голова. Если я правильно понимаю симптомы, то действительно лучше бы нам сегодня дойти хоть куда-нибудь, или на худой конец теплой одежды раздобыть или убежище отыскать. Потому что скорей всего после второй такой же ночи я никуда уже не пойду.

— Полноте, вам, Роман Федорович. — говорю я ему: — мы же еще вчера постановили — без чинов и по имени. Чай не старики, почти ровесники.

— Забыл. — пожимает плечами он: — но и правда, пора вставать, Владимир Григорьевич…

То, что моя частичная неуязвимость к холоду и сверхсила покинули меня — я уже понял за вчерашний день. Немало было моментов, когда и то и другое мне бы пригодилось. Да что там, будь я прежний Неуязвимый Отшельник — я бы просто прыгнул бы, сперва вверх — чтобы увидеть куда следовать, а потом — выбрав себе направление — поскакал бы как кузнечик в ту сторону. Силовой бег, кажется так называла это Маша Мещерская. Кстати… как она? Наверняка сейчас где-то в госпитале трудится, она не станет от своего долга уклоняться, с ног поди сбилась всех лечить. Беспокоится обо мне, конечно, беспокоится, но не дает себе расклеится, работает.