— Да уж. — говорю я: — давайте ускоримся, видите — он нас увидел, тоже машет шапкой.

— А теперь и я вижу. — говорит кадет: — это ж повозка, в церковь не ходи, повозка! Будем жить, Владимир Григорьевич!

И мы ускорили шаг. Хотя все равно, большую часть расстояния между нами сократила сама повозка, запряженная неказистой, низенькой лошадкой, у которой торчали ребра и кости таза, а глаза выражали философское смирение с бытием. На облучке повозки сидел мужичок в теплом зипуне и потертом картузе, сдвинутым набок. Глаза у мужичка выражали такое же смирение с бытием, как и у его лошадки.

Как оказалось, звали его Архипом, ехал он с рынка, а его дом, вместе со всеми домочадцами, женой и детьми, престарелыми родителями, был где-то там… при этих он махнул рукой куда-то в сторону рукотворного озера и как-то ссутулился.

Предложил подвезти нас до города, сказал, что еще верст пять тут ничего нет, голая земля, гладкая и выжженая. Покачал головой, глядя на мои ноги в обмотках и дранный китель, откуда-то достал старый зипун и предложил «коли не побрезгуете, барин».

Я не побрезговал. Не побрезговал старым зипуном, не побрезговал и глотком водки из стеклянной бутылки-мерзавчика, не побрезговал затяжкой самокрутки с ядреным самосадом. И конечно ни я ни барон фон Унгерн — не побрезговали его помощью и с облегчением расположились на сене, которым было устлано дно телеги.

— Ну и слава богу, — сказал я: — а то такое было ощущение что все вокруг выжгло…

— Почитай еще пять али шесть верст по прямой нету ничего. — кивает мужичок, дымя самокруткой и взмахнув вожжами: — Н-но, залетная! Прибавь шагу! Хотя бы вид сделала, скотина бессовестная…

— А… скажи, отец, ты в городе не видел поисковые группы? Спасателей? Магов боевых? — спрашивает барон-кадет Унгерн и Архип отрицательно мотает головой.

— Не видывал ничего. — говорит он: — народ боится сюды ехать, но по дворам собираются. У многих тута родичи остались, кто-то подался, кто-то ждет разрешения. А мне терять нечего, у меня почитай все тут… так что мне и разрешения не надобно. Степановка… село мое. Сперва я не понял, где оно, а потом… почитай все под воду ушло. Ежели и остался кто в живых, так утоп. — вздыхает он.

Некоторое время мы едем в молчании. Я кутаюсь в старый крестьянский зипун, пропахший немытой овечьей шерстью и дегтем и наконец, впервые за два дня, начинаю согреваться. Все происходящее кажется мне слегка нереальным. Совсем недавно я вместе с лучшими магами Империи штурмовал врага, участвовал в сражении, а сейчас вот сижу на дне крестьянской телеги и кутаюсь в старый зипун. Но все хорошо, что хорошо заканчивается, думаю я, скоро я буду в городе. Увижу Машу Мещерскую, она наверняка устала. И жутко переживает. Увижу свою кузину, Ледяную Княжну. Своих верных оруженосиц, мастериц Парных Секир, сестричек из рода Цин, Лан и Лин. Увижу всех. Вот вроде и не видел их всего ничего, двое суток, а уже успел соскучиться. Странно, что Лан и Лин не летали над полем боя на своих секирках, но видать на то были причины. Может быть остаточная радиация какая? Запрет на полеты над этим местом, например. За все время мы с кадетом-бароном ни разу не увидели ни одного из летающих магов, а их было немало в штурмующей группе.

Или, например, девушки из отряда Дамира Гиреевича, Светлейшего Князя Акчурина, как их там звали? Агата и Кристина. Я почти уверен, что видел кого-то из них над полем боя, обнаженную и отчаянно красивую… это она и метнула эту портальную бомбу, словно бы Давид в Голиафа, обычной пращой… так вот, она могла бы вырасти и найти всех, кто еще остался в живых, да и ориентир был бы… два градуса левее обнаженной Кристины! Что за чушь в голову лезет, думаю я, даже если они умеют вот так увеличиваться и не стыдятся своего тела, то замерзнут к черту после пяти минут. Получат воспаление легких и пневмонию, разве ж им на такое тело кто одежду пошьет. Потому она и была голой, что ее одежда с ней не увеличивается…

Ну хорошо, думаю я, но все же… где поисково-спасательные группы? Это же в Уставе прописано, неужели так трудно организовать? Легкую кавалерию направить, гусар, казачьи полки, тех же черкесов или башкирский полк? Где это все? Как-то неправильно это. Хотя существует возможная причина, почему никто никого не ищет и почему запрещают отправлять поисковые группы. Что-то вроде остаточной радиации, которая превращает такие вот поиски в лишние потери личного состава. И если это так, что нам с бравым кадетом-бароном осталось жить не так уж много.

Я ухмыляюсь про себя. Ничего, думаю я, бог не выдаст, свинья не съест. Эта высокомерная лисица ничего не сказала про остаточное излучение или смертельную болезнь, или сама не знает, или нету таковой. Посмотрим, помирать рановато нам, у нас еще дел полно, у меня вон жен полный дом, а у кадет-барона еще и невесты нет. Правда у него теперь и половины лица нет, но уж столичные целители постараются, а я могу Машеньку попросить вылечить бравого кадет-барона, он все же молодец. Половину лица ему содрало, а он хоть бы хны, и глазом не моргнет. Тем, что остался. Время от времени, когда думает, что я не вижу — кривится от боли, но терпит. Как еще живой остался, не умер от болевого шока или кровопотери — не знаю. Хорошо, рана запеклась сразу же, коагулировались ткани, но это же ожог! Боль должна быть такая, что белый свет с копеечку покажется, а он — светские беседы ведет. Гвозди бы делать из этих людей — крепче бы не было в мире гвоздей… это про таких как он.

— Скажи, отец… — тихо говорит кадет-барон Унгерн: — если у тебя все тут остались… что же ты нас до города повез?

— Так они уже никуда не торопятся. — отвечает Архип: — а у вас вон, у одного ноги в тряпье каком-то, а у другого половины рожи нету, прости господи. Вас если не довезу, так вы помрете, чего доброго. Моя Танечка была бы недовольна. Ежели можешь спасти душу христианскую, то обязательно спаси — так бы и сказала. А я вас отвезу и назад, к озеру. Крест справлю… а то и могилки-то нету. Не по-людски это.