Водитель нажал акселератор. Я с трудом повернул голову, чтобы увидеть отражения прожекторов в салоне автомобиля. Я ожидал, что машина поедет на их свет. Но ничего подобного. Она поехала задом. Поехала задом, причем очень быстро. Я видел, как фары скользили по серым бетонным фасадам зданий, слышал визг коробки передач. Потом водитель нажал на тормоза. Машина с ревом вынеслась на проспект, колеса затормозили, раздался лязг — машина протаранила шлагбаум. Фары погасли. Колеса с воем катились по бетону.

Я кое-как приподнялся, и моя голова оказалась на уровне сиденья. Я увидел плечи водителя, фуражку с твердым козырьком. Мы ехали по широкому пустому проспекту с двумя рядами жилых домов.

— Опусти голову, — сказал водитель.

Сердце у меня оборвалось. Я лег на пол машины.

— Ты идиот, — сказал водитель. — Когда-нибудь ты допрыгаешься, что тебя убьют.

Он говорил по-английски. Женским голосом. Это был голос Нади Вуорайнен.

— И меня заодно, — добавила она. — Не высовывайся.

Я лежал, закрыв голову руками. Это не ловушка, думал я. Не ловушка. Какой-то миг я не мог думать ни о чем другом. Потом до меня стало что-то доходить. У нее будут из-за меня неприятности. Крупные неприятности. Я сказал:

— Откуда твои друзья узнали, что я тут?

— Это не друзья, — ответила она. Радио в автомобиле залопотало. Она умолкла, прислушалась. Потом проговорила: — Пойми, у нас тут идет война. Тихая маленькая война внутри полиции. Некоторые, и я в том числе, считают, что Эстония — самостоятельная республика, и мы должны укреплять правопорядок в стране. Но есть и другие — то ли русские, то ли остатки номенклатуры, которые хотят сохранить старые порядки, когда полицейским закон не писан.

— Тайная полиция?

— Гораздо проще. Мы строим новое государство. Как полицейская, я служу народу. Те, другие, не служат ни народу, ни государству, а только самим себе. Боже! — Автомобиль замедлил ход. — Не поднимай головы. Полицейская машина.

Она посигналила встречной машине, помахала рукой.

— Все в порядке. По радио пока молчат. Едем.

Она ехала очень быстро, так же как в ту ночь в Саутгемптоне, только сегодня дорога была пустынна. Минут через десять она сказала:

— Можешь сесть. А браслеты оставим, на всякий случай.

Я выбрался на сиденье. Проспект кончился. По обеим сторонам дороги были деревья — старые ели, чернеющие при серебристом свете фар. То и дело встречались поляны, на которых белели валуны, похожие на китов.

Она в первый раз повернула голову. Под козырьком фуражки — профиль греческой статуи. Она улыбнулась мне. Улыбка была натянутая, машинальная. Надя была встревожена.

Я снова спросил:

— Как твои друзья меня нашли?

— Неужели ты думаешь, что мы совсем сосунки и что человек, которым интересуется полиция, может выехать из гавани на велосипеде без слежки?

Она говорила сердитым голосом: ее гордость была задета.

— Понятно. — Моя гордость тоже была задета. — Что за чертовщина тут случилась?

— Тебе повезло, — сказала она. — Это все Велло, чокнутый мальчишка. Он член антиобщественной группы. Они против русских. Но и против всего остального тоже. Они не утруждают себя мыслями. Считают, что думать не обязательно. Зато развивают бешеную деятельность. Энергия как у цыпленка, которому отрубили голову. Все молодежные группы в больших городах одинаковы. Они кричат: мы революционеры, мы то, мы се. На самом деле они анархисты. А некоторые — просто бандиты и занимаются вымогательством. Другие любят драться с полицейскими. Они напали на кагэбэшников, которые хотели тебя арестовать. А те вызвали себе на помощь городскую полицию. Но городская полиция не любит КГБ. Так что теперь там бьют моих друзей, потому что ты устроил дебош.

Эта Надя отличалась от Нади, которую я встретил в Англии: более деловая, более компетентная — как-никак, она у себя дома, на родине. Я сказал:

— Мне жаль, если я причинил тебе неудобства.

Она засмеялась. Смеялась она дольше, чем позволяли обстоятельства, с иронией, которой я до конца не понял. Радио захрипело и снова залопотало. Я услышал собственное имя, несколько раз прозвучавшее в потоке эстонских слов. Она перестала смеяться.

— Ну вот. Они потеряли тебя.

— А тебя? — спросил я.

Она повернулась ко мне и улыбнулась. Я видел по ямочкам на щеках, что это искренняя улыбка.

— Меня тоже потеряли, — сказала она. — Возьми-ка. — Она протянула через плечо ключи от наручников.

Я молча занялся ими. Мне было стыдно, я чувствовал себя идиотом: надо же, решил, что меня заманили в ловушку.

Собственно говоря, она спасает меня от последствий моего идиотизма. Похоже, что при этом она нарушила законы собственной страны. Я сказал:

— Я тебе очень благодарен.