Между бетонными стенами двух жилых домов виднелся, как в мышеловке, кусочек свинцово-серого неба. Шел дождь, легкая изморось, которая ослабила действие слезоточивого газа. Я лежал в каких-то картофельных очистках и пытался сообразить, где я нахожусь. В переулке, подумал я. С боковой стороны здания. Переулок должен пересекаться с параллельной улицей. Значит, надо попасть туда, попасть на "Лисицу". Полицейский очухается, или, наоборот, не очухается, и все рации будут жаждать моей крови. Таллинн — не самый подходящий город для избитого иностранца, находящегося в четырех милях от своего корабля с эстонскими наручниками на запястьях.

Нет, на велосипеде лучше.

Я повернул голову в сторону фасада здания. Там был свет, бледное сверкание прожекторов под дождем. Я уперся руками в кучу гнилых очистков и встал на ноги.

Велосипед мой стоит у стены дома, на углу переулка. Полицейских будет больше волновать, что происходит на главной улице.

Я вытер рукавом рубашки окровавленное лицо, получше задрапировал наручники дождевиком и прогулочным шагом направился на свет прожекторов, при этом у меня болел живот и отчаянно колотилось сердце.

Час назад, когда я приехал, проспект казался бетонной пустыней, где гулял только резкий ветер с песком. Теперь у дома 1267 бурлила толпа. Кто-то быстро говорил в рупор. На землю падали камни. Я услышал звон разбитой бутылки.

Я схватил руль посредине, около перекладины, и выкатил велик. Не спеши, говорил я себе. Дождевик обмотался вокруг наружных вилок руля. Я пытался исправить положение. Он запутался в спицах колес. Освобождая его, я выпустил руль. Велосипед с грохотом упал. Что-то треснуло. Дождевик высвободился. Я выбросил его на обочину. Я весь вспотел. Вот так привлекают к себе внимание, думал я. Несколько фигур в полицейской форме обернулись и посмотрели на меня. Они были в двадцати ярдах. Свет прожекторов отражался в их ботинках.

Я забросил ногу на велосипед. Внезапно в руках полицейского вспыхнул яркий свет. Фонарик. Он полыхнул мне в глаза, потом прошелся по велосипеду. Высветил металл наручников. Я поставил ногу на верхнюю педаль. Когда я нажал на нее, послышались крики.

Велосипед был старый, с высоким рулем. Очень неудобно править, когда у тебя скованы руки. У поворота в переулок я завихлял, стараясь обрести равновесие. Крики прекратились. По спине у меня побежали мурашки в ожидании выстрелов. Выстрелов не было. Но позади послышался стук подбитых гвоздями башмаков по бетону. Я наконец смог вырулить. Топот преследователей оставался на том же расстоянии. Я набирал скорость. Три сотни ярдов — и переулок кончится, начнется широкая улица. Сердце у меня стучало, как отбойный молоток. Но теперь я ехал, и мужчины в тяжелых башмаках не могли меня догнать. Доехать до конца, повернуть налево. Четыре мили, потом набережная, мастерская на "Лисице", и я избавлюсь от наручников.

В конце переулка появился автомобиль. Белый свет его фар залил мне мозги. Я слышал свист собственного дыхания, шелест велосипедных шин по мокрому бетону, стук подков сзади. И вой автомобильного двигателя, набирающего скорость. Потом я увидел другой свет. Синий свет на крыше автомобиля, который приближался ко мне. Полицейская машина. Я стиснул зубы. Топот позади меня стих. Я ехал дальше.

Дождь брызгал мне в лицо. Справа была высокая стена, слева — здания. Я изо всех сил жал на педали, сжимая руль скованными руками до боли в запястьях. Поворотов не было. Когда я обернулся, двое полицейских вырисовывались в свете прожекторов. С правой стороны переулка был тротуар.

Что ж, этого достаточно. Автомобиль был так близко, что я видел рифление на стеклах его фар. Я потянул руль вверх и вбок. Переднее колесо ударилось о край тротуара с громким "бум". Я почувствовал, что руки соскальзывают. Открыл рот, чтобы выругаться. Колесо оторвалось. Где-то визжали шины. Я летел как на крыльях. Было тихо, не считая рева толпы, воя сирен и визга шин. Чертов подонок, подумал я. Все из-за тебя.

Потом я шлепнулся о землю и перестал думать.

Сначала ударилось о землю плечо, потом ухо, потом все остальное, без строгого порядка. Если бы я был парашютистом, я бы умел падать. Но я был всего лишь бывшим журналистом. Я шлепнулся, как уроненный омлет, покатился по земле и вмазался в стену.

Боль была адская. То, что случилось потом, было похуже боли. Дверца автомобиля открылась. Я услышал шаги по мокрому бетону. Меня потянули за шиворот. Я открыл глаза. Но ничего не увидел. Ослеп, подумал я. Вот блядство, ослеп. Панический страх схватил меня за горло. Буду гнить в тюряге, да еще и слепым.

Снова меня потянули за шиворот, на этот раз сильнее. Что-то текло по волосам. Во рту был соленый металлический вкус. Кровь. Залилась в глаза. Я не ослеп. Снова рывок. Я поднялся на четвереньки. Ободранные ладони саднило. Я оттолкнулся ногами, принял вертикальное положение — как это делает двухлетний ребенок, с растопыренными ногами, без всякого достоинства. Все части тела действовали, кроме глаз.

Дверца автомобиля открылась. Что-то толкнуло меня в грудь. Подножка автомобиля уперлась мне в икры. Я упал на сиденье, подпрыгнул на нем. Еще один толчок в грудь — и я оказался на полу позади переднего сиденья. Я лежал на полу, на зубах скрипел песок. Я подумал о клубах слезоточивого газа, о резких прожекторах, о полицейских сапогах и идиотских белых касках, о черных, похожих на ящики фургонах, которые увозят тебя в бетонные мешки, откуда о тебе не будет ни слуху ни духу.

Внезапно я затрясся от ужаса.