Взметнулись лучи прожекторов. Небо вспыхнуло сотнями разрывов. Однако воспрепятствовать выполнению задачи фашисты уже не могли. Шишков сбавляет обороты. Почти неслышно летим к аванпорту, планируем.

–  Пора, - говорит Иванов командиру.

И вниз летят мины. Пусть-ка теперь попробуют гитлеровцы привезти в Либаву подкрепление!

На бреющем, над самой водой, удаляемся от Либавы. Близ Шяуляя снова атаковал немецкий ночной перехватчик. Пристроился сзади. Несмотря на наш огонь, он подсылает очередь за очередью. Казалось, что его трассы идут мимо, но Иванов закричал:

–  Вы что, спите там?

Откуда-то появился наш истребитель, и немецкий самолет из преследователя превратился в преследуемого.

Выходим точно на свой аэродром. Легкий удар на все три колеса, самолет катится к стоянке.

Выбираемся из машины усталые, но довольные.

–  Командир дома? - спрашивает Шишков.

–  Пять минут назад прилетел.

Спешим осмотреть самолет. Подходит Виктор Бударагин, тоже летавший на минные постановки. Он вернулся раньше нас.

–  Ты же с Чистяковым собирался? - говорит мне Виктор.

–  Командир решил иначе. А что?

–  Чистяков не вернулся, - Бударагин лучом фонарика осветил плоскости, фюзеляж:

–  И вам тоже досталось.

Но мое внимание меньше привлекли пробоины, чем бортовой номер. Там стояла цифра 13.

–  Постой, да ведь сегодня тринадцатое декабря! - ...И мой тринадцатый боевой вылет в полку, - сказал я, сам не зная почему.

–  Михаил, да ты талисман, ты счастливый, - не то в шутку, не то всерьез сказал Бударагин.

–  Конечно, счастливый, раз с нами полетел, - подмигнул Иванов, - а в приметы, между прочим, мы не верим.

Один за другим, с небольшим интервалом, возвращались самолеты. Машины Чистякова среди них не было.

С ним летел опытный штурман - гвардии старший лейтенант Грабов. И это обнадеживало. Мы ждали и мысленно подсчитывали, сколько еще у торпедоносца в баках горючего. Вначале скрывали волнение: всякое случается, придет! Но время шло, и по самым оптимистическим расчетам стало ясно, что в баках воздушного крейсера не должно остаться ни капли бензина. Никто в оставшиеся часы ночи не сомкнул глаз. Неужели сбили? Где они? Погибли? Или холодные декабрьские волны бросают сейчас резиновую спасательную шлюпку?

...Чистякова встретили над Либавой таким огнем, что нe помогло и маневрирование. Но он спланировал, как было приказано, и минировал подступы к базе.

Снаряд, разорвавшийся в кабине, изуродовал приборную доску. Заклинило управление, вышла из строя радия. Все-таки Чистяков развернул самолет и повел его, чувствуя, что скорее кружит над морем, чем выдерживает курс.

Напрягая все силы, довел торпедоносец до берега. Больше машина не слушалась. Резко снижаясь, она шла к земле. Парашютами воспользоваться было нельзя - мала высота. Да и как он, комсомолец, командир, мог покинуть самолет, когда, лишенный связи, в задней кабине оставался стрелок-радист!

Торпедоносец врезался в лес. Экипаж оказался в армейском госпитале. Узнали мы об этом через сутки.

Вернувшись в полк, комсомольский экипаж Чистякова неоднократно бомбил Либаву. Но тогда, 13 декабря, мы еще не знали о его судьбе, а брошенное Виктором слово "талисман" возымело действие.

–  Ну, "талисман", а на топмачтовый с нами полетишь? - спрашивал меня Бударагин.

Куда денешься, если "талисман"? Полечу.

В Данцигской бухте

Долго ждали вылета на комбинированный торпедный, бомбовый и топмачтовый удар, а приказ поступил неожиданно. Бежим к самолетам. Летчик Иван Головчан-ский спрашивает:

–  Никто ничего не забыл?

–  Забыли! Фотоаппарат, - говорит штурман Зайфман. - Ну, черт с ним!

Штурман - совсем мальчишка - явно волнуется. Но вот включены моторы, начинается обычная работа, и Зайфман успокаивается. Этот самолет в варианте, когда штурман не в передней кабине, а за летчиком, вместе с нами, воздушными стрелками. Опробую пулемет, все нормально. Штурман колдует над картой.

Взлет. Ведущий нашей волны - Василий Меркулов. Я летал уже в его экипаже. Меркулов и Рензаев потопили тогда транспорт. Борзов похвалил экипаж за стремительные действия. А теперь Меркулов поведет за собой большую группу. Он кружит над аэродромом, ожидая, пока все мы пристроимся. Последний самолет только взлетает. И вдруг я слышу приказ Борзова:

–  Сбор прекратить, идите на посадку.

Голос командира невозможно спутать ни с чьим другим, но я не спешу сообщить Головчанскому. Мало ли что? На одном нашем аэродроме однажды знакомый голос передал:

–  Батурин, вам курс...

Хорошо, что это был многоопытный Герой Советского Союза Александр Батурин. А если бы новичок? Курс был дан под жерла четырех зенитных батарей. Потом напрасно искали автора радиограммы. Не нашли. И я молчу. Но вот земля повторяет приказ, я вижу, что самолет Меркулова разворачивается. Значит, все правильно.