— Что?! — Она была готова задушить его собственными руками.

— Знаю, что какая-то баба. А на меня вышел ее посредник Вот телефончик.

Вера выхватила из рук журналиста клочок бумаги и стала быстро спускаться по лестнице. Выскочив на улицу, она глотнула морозного воздуха, подошла к матери:

— Какая-то баба заказала ему эту мерзость. Он знает только телефон посредника, но это уже полдела.

— Дай мне.

Вера протянула матери клочок бумаги. Анна Федоровна, не глядя, порвала его и кинула в урну.

— Мама, ты что?! Я заплатила четыреста баксов!

— Хоть тысячу!

— Ты что, не понимаешь? Эта женщина — наш враг. Враг нашего отца. Мы должны…

— Что? Мстить? Да? Как? Ты наймешь двух мордоворотов, прикажешь им отметелить ее в парадном? Вера, ты была мне сегодня крайне неприятна. Если не сказать хуже.

— Я защищала нашу честь. Честь нашего отца.

— Честь отца — абсолютная категория. Она не нуждается ни в какой защите.

Вера тем не менее стояла на своем:

— Я должна знать имена его врагов.

— А я не хочу знать имена его врагов. Их было сверх меры. Они были, есть и будут. Он знать о них ничего не хотел. Он никогда не опускался до плебейской свары. Вспомни слова своего отца: «Никогда не говори с подонком на его языке. Будь выше!». Ты — выше. И ты — его дочь. Не забывай об этом.

Геннадий уже больше часа крутился у дома Галины Васильевны и Саши. Он то заходил в подъезд, то вновь выходил во двор. Ни детской площадки с классическим мухомором, ни скамейки — «поляну» накрыть — не наблюдалось. В замызганном, обшарпанном подъезде было холоднее, чем на улице. «Ну и райончик, тоска. — Он шмыгнул носом. — Нет, in hoc non laudo, это не одобряю». Он достал из кармана дубленки мобильный телефон:

— Да, Жорик, все еще здесь. Откуда мне знать, где их ночью носит… А у меня, думаешь, не горят? Еще как! Если бы не твоя дубленка, ты вообще со мной уже не разговаривал бы… Значится, так если через пятнадцать минут они не появятся…

Во двор въехал жигуленок с одной горящей фарой.

— Кажется, они. Все. Будь на связи. Как договорились.

Машина остановилась у подъезда, но Галина Васильевна и Саша не торопились выходить. Они тщетно пытались разглядеть в скудном свете одинокой лампочки лицо мужчины.

— Саша, прихвати на всякий случай монтировку. Только тряпкой оберни. Что-то не внушает мне доверия этот тип.

— А одет с виду прилично.

— Дай-то бог.

Женщины вышли из машины, выжидательно посмотрели на незнакомца.

— Галина Васильевна, голубушка, примите мои соболезнования, — ласково и с сочувствием начал Геннадий.

— Спасибо. А вы кто?

— Не узнаете меня? Ну да это и понятно, столько воды утекло. Здравствуй, Сашенька.

— Здравствуйте.

— А я помню, вот так же, как сейчас, горлышко шарфом замотано, и ты кричишь: «У меня сангина, у меня сангина!». Сангина вместо ангина. Ну это и понятно — дочь художника. А это что у вас? — Геннадий показал на монтировку.

— Да так, на всякий случай. Мало ли кто в машину сядет. — Саша спрятала монтировку за спину.

— Понятно. Значит, подрабатываете?

— Бомбим, в натуре. Так, кажется, изъясняется ваша клиентура?

— A-а, все-таки узнали, Галина Васильевна.

— Хотите к нам подняться?

— Если не возражаете, с удовольствием. Холод собачий. Крещенские морозы.

— Пойдемте, Гена.

Они вошли в подъезд, Галина Васильевна вызвала лифт, обернулась к дочери.

— Саша, познакомься, это Геннадий — давнишний друг твоего отца. В те времена был студентом юрфака. А теперь, надо полагать, преуспевающий адвокат.

Они с трудом разместились в маленьком допотопном лифте. Поднимались в полном молчании. Дверь открыл Андрей.

— У нас гости, — пропустив вперед Геннадия, сказала Галина Васильевна. — Андрюшенька, мы не будем тебе мешать, пойдем на кухню. Раздевайтесь, Геннадий. Ботинки можете не снимать.

Геннадию было за шестьдесят. Плотный, небольшого роста, на голове проплешина. Взгляд открытый, манеры приятные. Поверх серого костюма в мелкую полоску, который ему шел, был наброшен ярко-красный шарф. Геннадий не без изящества присел на стул, предложенный ему Сашей, огляделся. «Ретро — мягко сказать», — подумал он. А вслух с сочувствием произнес:

— Да, не Версаль.

— Чай пить будете? — Саша загремела чашками, расставляя их на столе.

— Спасибо, не откажусь. — Геннадий откашлялся, пристально посмотрел на Галину Васильевну. — А он вам что, вообще не помогал?

— Мне неприятен этот разговор. Мы ни в чем не нуждаемся. И в вашем сочувствии тоже.

— Это не праздное любопытство, Галина Васильевна. Дело в том, что… не знаю в курсе вы или… — он замялся, будто раздумывая, сказать или нет, — Вольдемар, Владимир Григорьевич успел составить завещание.