Дарья забралась с ногами в свое любимое кресло возле электрического камина, вставила в розетку штепсель электрического самовара: «Вот сейчас как оборвет где-нибудь, — подумала она, — ни погреться, ни чайку попить. Беспомощная цивилизация». С тоской посмотрела на мешки с цементом. «Как же она их все-таки таскает? — За много лет, что Дарья дружила с Катей, она неоднократно слышала, но ни разу не видела, как та таскает мешки. — И слава богу, что не видела. Наверное, без слез не взглянешь. Хотя, с другой стороны, хорошая, должно быть, закалка — в тренажерный зал ходить не надо. Опять же экономия. А молодому бедному скульптору это и нужно». Она встала и огляделась. Что тут у Катьки новенького? На полке стоял полный комплект зверей восточного календаря. Каждый год Катя лепила в больших количествах звериный символ наступающего года и дарила друзьям. Дарья потянулась за драконом.

— Руки прочь от животных! — На пороге появилась Катя. — Это для потенциальных заказчиков, — она подошла к большой коробке, зашуршала бумагой, — твой у меня тут отдыхает. — Катя протянула подруге зеленую фигурку. — Поздравляю тебя с Новым годом!

— Спасибо. — Дарья сразу его полюбила. — Хороший зверюга, симпатичный.

— Вот пусть и год этот будет для тебя хорошим и симпатичным. Это же твой год!

— А ты знаешь, у меня теперь восемь твоих астрозверят, и это значит что?

— Что мы знакомы с тобой уже восемь лет, — догадалась Катя. — Пойдем отметим! Чайком, — она потянула подругу к столу, — с ликером.

Пока хозяйка заваривала чай и накрывала на стол, Дарья предалась воспоминаниям:

— Слушай, мы же с тобой познакомились, когда ты еще в Суриковском училась. Тебе там еще кликуху дали — Ленин — за то, что ты шибко примерная была: не пила, не курила, матом не ругалась, а только училась, училась и еще раз училась.

— А ты школу заканчивала и не могла определиться, куда поступать — то ли в Лингвистический, то ли на журфак.

— А ты знаешь, это твоя матушка посоветовала мне идти на журфак. И я ей за это благодарна. Кстати, как она поживает?

— Плохо, Дашка, Галина Серафимовна в полной отключке.

— Господи, что такое?!

— Ты уже знаешь, что Иваницкий умер?

— Конечно, знаю. Я экскурсию проводила, потом зашла… столько людей, цветов…

— Я разве тебе не рассказывала? Иваницкий — самый близкий друг матери, они со школы дружат… в смысле дружили. Она — его первая любовь, Владимир Григорьевич в нее во втором классе влюбился, а она в него — в третьем. Вот и считай, почти вся жизнь. Называл ее своим ангелом-хранителем. С тех пор как узнала о его смерти, плачет не переставая, говорит, что теперь ее очередь пришла, и курит, курит одну сигарету за другой. Жуть!

— Да-а… — Дарья с сочувствием посмотрела на Катю.

— Но парадокс в том, что на мою выставку в Доме актера привела его не мать, а Рукавишников-младший, ну который только что здесь был, ты же видела.

— Он что, сын того самого…

— Того самого, который памятник Достоевскому сделал, Высоцкого на Ваганьковском кладбище… А я с младшим Рукавишниковым училась в одной группе, он тоже скульптор.

— И что говорит?

— Говорит, что отец хочет делать памятник Иваницкому.

— Дай вспомнить, — Дарья потерла лоб, — как ты там говорила? Скульптора кормят надгробия. Я ничего не перепутала?

— Ничего не перепутала. Но он наверняка если возьмется делать, то не за деньги. Они же были друзьями.

— А ты делала надгробия?

— Ага.

— И где они?

— Где-где? На кладбище Одно на Троекуровском, другое на Ваганьковском.

Ездили втроем в Ярославль, Тутаев, Ростов. Как нормальные туристы купили путевки — и в автобус. Вера пребывала в восторге всю поездку, Анна поначалу куксилась — в автобусе было неуютно и душно, — но потом вошла во вкус и, как заправская путешественница, не отрываясь, смотрела в окно. Я взял с собой только небольшой альбом и карандаши.

Первая остановка на полпути, у часовни-креста. Никакого креста там нет. Но когда-то был. Иван Грозный поставил его на этом месте в ознаменование рождения сына.

Что видели еще:

1. Набережную Волги, которая так красива, что по ней запрещено движение транспорта и разрешается ездить только туристическим автобусам и машинам «скорой помощи» (повторено несколькими экскурсоводами в одних и тех же словах).

2. Церковь Ильи Пророка, возле которой наш автобус задержался дольше всего, отчего мы и запомнили ее более всего.

3. Красивый Воскресенский собор в городе Тутаеве и чуть-чуть сам город Тугаев — с домиками, стоящими вдоль грязных весенних улиц.

4. Живого церковного старосту. Сначала он рассердился на наших туристов, а потом пустился в рассказы о том, какой важный храм ему поручен (Тутаевский). Когда у него спросили, с какой церковью рядом можно поставить Воскресенский собор, он на минуту задумался, а потом уверенно сказал: «По росписи — на втором месте!». «На втором! — ахнули мои девчонки. — А кто на первом?» «Собор Парижской Богоматери», — с достоинством ответил староста. Потом он долго ругал академиков, которые неправильно отреставрировали Христа. И сетовал на власти, которые не позволяют крестным ходом ходить по городу. Но мы ему все равно не очень-то сочувствовали, потому что он был гладкий и туповатый, но очень в своих словах уверенный. Я нарисовал его портрет и подарил ему. Судя по выражению лица старосты, портрет не понравился. А что на портрет пенять, коль рожа такая!