— Понимаю, понимаю и не задерживаю.

Казалось, Олег на что-то решился — он сорвался с места и побежал. Охранник с удивлением посмотрел ему вслед, когда Олег, перескакивая через ступеньки, буквально взлетел на второй этаж.

— Вера, Вера, где ты? — Он переходил из комнаты в комнату. — Отзовись, Вера!

— Уходи! — услышал он позади себя.

Олег повернулся.

— Уходи!

Олег увидел только глаза. Такие глаза бывают лишь у обиженной, оскорбленной женщины. Ему стало стыдно, он почувствовал себя виноватым, хотя знал: ничего такого, что могло оскорбить жену, он не совершал. Вся эта история его мифической измены представлялась ему каким-то бредом, абсурдом. И он был полон решимости положить этому конец.

— Нет, Вера, мы уйдем с тобой вместе. — Олег с легкостью подхватил ее на руки и направился к выходу.

— Отпусти, — она била его кулаками по плечам, по спине, — никуда я с тобой не пойду!

— Нет, пойдешь. Ты жена мне или нет?

— Нет.

— Так, понятно. — Он опустил Веру на пол. — Все ясно, ты всегда любила только своего папеньку. Потом все остальное.

— Не смей так говорить! Его уже нет.

— Да, но я-то есть! И ты свою жизнь посвятила ему. И мою тоже.

Они смотрели друг на друга, как два непримиримых врага.

— Ну давай, давай выставляй счет. Самое время.

— Да, время. Ты посмотри на меня. Чем я занят? Забросил свой бизнес, ишачу на твою галерею, Третьяковка гребаная! В долгах как в шелках. Здоровый парень! И ни-че-го! — Олег горько усмехнулся. — Перевешиваю картинки с одной стенки на другую.

— Не картинки, а картины. Он — Владимир Иваницкий!

— Да? Но это моя жизнь, ты понимаешь?! И ты — моя жена! Я не буду больше жить в этом музее.

— А я буду! А ты, — сердце Веры сжалось от боли, — иди к этой… к своей девушке с веслом, с копьем…

— Знаешь, и пойду. Ты все равно меня никогда не любила, ты любила только своего папочку. Ты даже ребенка не могла мне родить!

Вера наотмашь влепила ему звонкую пощечину.

Дверь открыла домработница Ксения. По ее перевернутому лицу Лера поняла: что-то случилось.

— Вовка? — Она сама переменилась в лице.

Ксения отрицательно покачала головой. Показала рукой на вешалку.

— Валерия Игоревна… — шепотом сказала она, — у нас того…

Лера узнала каракулевую шубу Ираиды Антоновны. Она с облегчением перевела дух и улыбнулась. Посмотрела на себя в зеркало, поправила волосы и, не сняв шубку, пошла в комнату сына. Домработница семенила за ней.

— Она играет с Володей в подкидного дурака. — По Ксениным понятиям это было верхом неприличия.

Прежде чем открыть дверь, Лера прислушалась.

— Прошли года, и вы мне изменили. Так для чего ж, скажите мне, теперь… — манерно, по-декадентски напевала Ираида Антоновна, — стучитесь вы рукой неосторожной в давно для вас уж запертую дверь?

Лера вошла в комнату и остановилась на пороге.

— Владимир, твой ход!

— Пас!

— Тогда бери карту!

Володя снял карту, посмотрел и быстро сунул под себя.

— Не жульничай! — Ираида Антоновна хотела щелкнуть его картой по носу, но не дотянулась.

— Здравствуй, Ида, — поздоровалась Лера. — А свита где?

— Рассчитала всех к едрене матери! — попыхивая папироской, Ираида Антоновна внимательно изучала свои карты. — Воруют. Водку втайне жрут. Представляешь, — она посмотрела на Леру, ожидая сочувствия и понимания (Володя, воспользовавшись этим, быстро спрятал еще одну карту, но уже в карман рубашки), — донос на меня написали в РЭУ.

— И что шьют? — с наигранной тревогой спросила Лера.

— Антисоветчину! Нет, ты представляешь? Я вроде бы сказала, что Путин не лучший выбор. А он мне нравится.

— Ида, — Лера подошла, обняла старуху, поцеловала, — антисоветчина вместе с советчиной канули в Лету.

— Нет, это вопрос терминологии. Ты же знаешь, я всегда была в оппозиции к власти. За что и пострадала.

Лера любила Ираиду Антоновну. Ей нравилась эта красивая мужественная женщина, острая на язык, не растерявшая за годы тяжких испытаний ни здравого смыла, ни юмора, ни жизнелюбия. В чем-то они были даже похожи — обе яркие, гордые, бескомпромиссные.

— Слушай, — любуясь Володей, с нежностью сказала Ираида Антоновна, — как он похож на Володьку, правда? Он и жульничает, как Володька. — И тут же с тревогой и возмущением добавила: — Ты знаешь, ребенок плохо воспитан — ругается матом.

— Матом он ругается! Да ты сама ругаешься как сапожник — Лера взяла пепельницу с окурками и пошла к двери. — Ты же его сама и научила.

— Постой-постой, какая прелесть! — Глаза Ираиды Антоновны загорелись, она проворно встала с кресла. — Слушай, дай померить!