Раненых тоже оказалось не так много. Гуннстейну сломало левую руку, и это была единственная более-менее серьёзная травма из всех. Порезы, синяки и ушибы, как обычно, никто не считал.

Зато саксов на берегу осталось лежать не меньше десятка, и мы принялись обирать тела, раздевая мёртвых догола.

Я увидел, что Асмунд подошёл к саксу, которому я раскрошил лицо ударом щита, и намеревается его добить и обобрать. Этот мерсиец был ещё жив, хоть и прикидывался мёртвым.

— Эй, Асмунд! Это мой! — крикнул я. — Оставь его в покое.

Человеколюбием я не страдал. Наоборот, я планировал допросить этого сакса, а с человеколюбием это никак не вяжется. Нам требовался проводник по этому стране болот, и пусть даже это был мерсиец, а не восточный англ, здешние места он всё равно должен знать. В конце концов, они знали, где нас встретить и где поставить засаду.

Так или иначе, я разжился перевязью с длинным ножом, которую тут же нацепил на себя, новым шерстяным плащом с бронзовой фибулой в виде спиральки, и ещё кучей всякой мелочи, которая отправилась во вьюки с добычей.

— Сакс, — вдруг произнёс Торбьерн, разглядывая мой новый нож.

— Чего? — хмыкнул я.

— Нож твой, — пояснил кузен. — Сакс.

— Потому что у сакса отобрал? — не понял я.

— Нет, просто. Так называется, — сказал он, вытягивая сакс из ножен.

В длину он был сантиметров сорок вместе с короткой рукоятью, резко заострялся в конце, идеально подходя для колющих ударов. Торбьерн попробовал остроту ногтем, сбрил пару волосков на руке. Заточка имелась только с одной стороны, с другой был только широкий обух.

— Добрый нож, — оценил кузен, перекинул его в руке и протянул мне рукоятью вперёд.

— Ага, — буркнул я, возвращая оружие в ножны.

Все остальные тоже хвастались трофеями и распихивали добытое по мешкам и сумкам. Я же отправился к единственному саксу на берегу, который остался полностью одетым, и присел на корточки рядом с ним. Кажется, я сломал ему нос, расквасил губы и выбил несколько зубов. Лицо, умытое кровью, распухло. На вид ему было лет сорок, на голове обширные залысины, в бороде и усах виднеется седина. Он уже пришёл в себя и, видимо, пытался незаметно отползти в сторону, к кустам, но я ему не позволил.

— Сакс, — произнёс я.

Он посмотрел на меня снизу вверх, испуганно, как затравленный зверь, потом коснулся деревянного распятия на шее.

— Жить хочешь? — спросил я. — Как твоё имя?

— Кеолвульф, — прохрипел он пересохшим горлом.

— Кто вас послал, Кеолвульф? — спросил я.

— Перережь ему глотку, Бранд, да и делу край! — воскликнул Хальвдан. — Нам пора отсюда убираться, сейчас совсем уже стемнеет!

Кеолвульф покосился на громогласного Хальвдана, дрожа от страха. Пленный сакс полностью и целиком осознавал свою беззащитность.

— Т-тан Элфрик, — прогундосил он. — Нас послал тан Элфрик.

— Элфрик? — хмыкнул я. — Не Осберт?

— Элфрик, — кивнул Кеолвульф. — В… Вон он лежит.

Он показал на того богатыря, который пытался сломать наш строй. Его уже лишили оружия, браслетов и одежды, и молочно-белое тело ярким пятном виднелось в вечернем сумраке. Как и все остальные.

— И с чего бы тану Элфрику на нас нападать? — спросил я.

— Мы увидели ваш караван, — признался Кеолвульф.

Всё ясно. Те всадники вдалеке, это были не выжившие люди Осберта, это были люди Элфрика, принявшего нас за торговцев-северян. А что, неплохой план. Тем более, устроить засаду на границе с чужим королевством, это значит, ещё и отвести от себя подозрения, мол, я не я, это англы напали на простых путников.

— Ну-ка, Кеолвульф, напомни, что в Мерсии делают с разбойниками? — спросил я.

— Вешают, — прохрипел он, вновь касаясь распятия.

Я огляделся по сторонам, но не увидел ни одного дерева поблизости, только камыши, осоку, кувшинки и низкорослые заросли ивы.

— Тебе повезло, Кеолвульф, — сказал я. — Здесь негде тебя вешать. Ты знаешь эти места?

Сакс закивал.

— Вставай, — приказал я. — Будешь показывать дорогу. Но если вздумаешь с нами шутить, умирать ты будешь очень медленно и мучительно. Понятно?

— Д-да, — закивал Кеолвульф, неловко поднимаясь на ноги и отряхиваясь от налипшей грязи.

— Бранд, зачем тебе этот заморыш? — спросил Кьяртан.

— Он знает эти места, — сказал я. — Да и в конце концов, рабы тоже стоят серебра.

Кеолвульф хотел жить, я хотел, чтобы нас кто-то мог провести по болоту, а значит, наши цели пока совпадали. Да и к тому же, взрослый сильный мужчина на рынке рабов мог стоить от одной марки серебра до двух, а это уже почти полкило благородного металла.