— Если хочешь, передам тебе всё что знаю. Мы могли бы разделить обязанности.

Влад начал учится ещё и кожевному делу. Если бы вдруг судьба сложилась так, что он помирился с родителями, он показал бы отцу свои руки и сказал: «Ты всё ещё думаешь, что дело, которому я учусь — женское?» Эти руки всего за полгода работы с кожей превратились чуть ли не в клешни. Неделю он заново учился соизмерять усилия: чашки лопались у него в ладонях, а ручки ломались. В гостях он ломал вешалки, на работе гнул иголки, а один раз умудрился отломить горлышко у дорогущей бутылки в супермаркете, после чего, петляя и прячась за мусорными баками и стендами с рекламой, убегал от охраны.

Учёбу в университете на первом курсе математического факультета какого-то арьергардного вуза он почти забросил; предпочитал целыми днями пропадать в мастерской. Не стал заморачиваться даже тем, чтобы взять академический. Отец был, несомненно, в ярости. Несмотря на свои коммунистические взгляды, к учёбе он относился очень серьёзно. Сам он окончил только специализированное училище и был очень горд, что сын может учиться в университете.

Тем не менее сын намеренно предпочёл взять планку пониже.

Влад прикладывался к бутылке с опытом столько, сколько мог. Однажды, через полгода после того, как подмастерью открылся мир кожи и меха, Рустам сказал:

— Мне нужно уехать. У моей дочери проблемы, и мне нужно её навестить. Скорее всего, я уеду надолго.

— У тебя есть дочь? — удивился Влад.

Казалось, единственными детьми, которые могут быть у Рустама, были многочисленные выкройки.

— Представь себе, — невозмутимо пожал плечами Рустам. — В Татарстане, в Алма-Ате. Я не хочу уезжать, но, кажется, пришло время старому дубу посмотреть, как там корни. Или молодые побеги… как угодно.

Влад стоял, открыв рот и не зная, что сказать.

— Хочу оставить на тебя мастерскую. Ты уже многое умеешь. Вежливо, не так, как ты обычно общаешься, а вежливо объясняй клиентам, что я в отъезде, и предлагай свои услуги. Я оставлю тебе рекомендательное письмо: напишу, что хоть ты и тормоз, но работаешь как надо.

Влад крепко задумался. На следующий день он подошёл к Рустаму и сказал:

— Я не буду здесь работать. Я… я же ещё толком ничего не умею! Мне придётся найти нового учителя, хоть я и не хочу. У тебя я мог бы учиться ещё с десяток лет.

Рустам помолчал. Сегодня он был как-то особенно рассеян, и Владу вдруг показалось, что он сейчас возьмёт и задымится. Не от злости, а как машина, в которой замкнули какие-то проводки. Он сказал:

— Я могу найти тебе… себе для тебя замену. Продолжать учиться щёлкать ножницами ты можешь и один, а вот как тебе, например, работа в театральной мастерской? Там есть чему поучиться.

Влад задымился первый.

— Правда? Настоящая мастерская при театре?

— Более того, — продолжал Рустам, рассеянно перебирая в коробке «безродные» пуговицы (в шкафу у него было сто восемь коробочек с пуговицами, разных форм и размеров, а сто девятая, наполненная такими, что остались от «клиентских» вещей и просто непонятно откуда взявшимися экземплярами, стояла на столе). — Скажу тебе, что такого разнообразия костюмов ты ещё не видел. Многие сделаны по образцам восемнадцатого века. Если ты так хочешь учиться, лучшего места, чтобы, — он вытянул руку и щёлкнул Влада по лбу, — открыть консервную банку твоих мозгов, нет. Тамошний мастер, Виктор, мой друг, и он съест их ложкой.

* * *

Мастерская находилась при n-ском театре, что на Садовой. Было свежее питерское лето, ветерок с каналов пинал по тротуарам и переулкам скомканные газеты. Влад сказал бабушке-смотрительнице, что ему нужен заведующий мастерской, и она хлопнула в ладоши:

— Виктор значит?

Вот так вот: не Витя и не какой-нибудь Сергеич, как это обычно бывает в тесной коммуне, которой, по сути, является театр. Владу везло на интересных людей.

Они спустились на цокольный этаж, прошли по длинному коридору и два раза повернули направо. Словно огни на взлётной полосе аэродрома, путь их отмечали тусклые лампочки. Влад читал таблички на дверях: склад, хозяйственные помещения, «реквизит 4», «реквизит 5», оборудование для освещения сцены, дверь, на которой размашисто, маркером было написано:

«Не открывать до декабря 2006! Благодарите за осиный улей В.В. Твари ещё живы!».

Влад вытянул губы:

— Вроде это театр драмы. Комедии здесь тоже ставят?

— Всё верно, — сказала смотрительница. На надпись она не обратила никакого внимания.

Рядом с этой последней дверью и располагалась театральная мастерская. Женщина громко постучала три раза, потом ещё один раз, и ретировалась. Дверь распахнулась, выпустив из заточения нескольких насекомых — кажется, это была моль — и старика, прямого, как жердина, заросшего космами. Фигуру его скрывала обвисшая рубашка и не менее обвисшие брюки. Пожимая протянутую руку, Влад решил, что такой человек не может следить за новейшими писками моды — зато хрипы моды, отмирающие или отмершие её направления знает наперечёт. Он походил на индейца, а помещение, рабочее место, с которым Владу ещё предстояло познакомиться — не иначе, как на резервацию.