Рыжие камни над головой создавали необходимый фон для снов, влажный и тёмный.

Жители смешного дома не чинили ему никаких препятствий. Они словно не замечали его, да Влад и сам старался нырять в своё логово, когда на лестничной клетке никого нет.

Замком он пренебрёг. Один раз приходили какие-то люди и бродили по подвалу, громко разговаривая и спотыкаясь о вёдра. Влад выключил в своей коморке свет, претворил дверь. Он долго вслушивался в темноту. Судя по всему, это дворники или работники коммунальной службы. Влад боялся, что уходя, они навесят на дверь подвала замок, но всё обошлось.

Кто знает, сколько раз они уже приходили, пока он был в мастерской? Может, заходили и в его каморку, хотя всё там оставалось нетронутым. Теперь она производила впечатление жилого помещения. Идея навесить замок на свою комнатушку не раз приходила в голову Владу, но надолго не задерживалась: работе там было отведено куда больше места. Он работал даже по ночам, при свете свешивающейся с потолка лампочки без абажура.

* * *

Но однажды Влад застал у себя дома гостя. Грязная женщина спала возле матраса, подтянув к подбородку колени. Сам матрас выглядел нетронутым, зато нехитрые его продуктовые запасы были безжалостно уничтожены. Хлебные крошки валялись повсюду, под ногами хрустели корки — кажется, это подобие человека не могло прожевать что-то жёстче хлебного мякища. А потом её, видимо, вырвало в углу. Запах стоял невыносимый, а грязное лохматое существо спокойно дрыхло, засунув палец в рот.

Влад встал на пороге, не зная, что делать. Вызывать милицию? Бред… Разбудить и выгнать её взашей?

Он сделал шаг, но внутри всё вдруг перевернулось. Эта красная грязная куртка походила на комок свернувшейся крови, волосы сбились в один большой колтун. Шапки не было. Дыхание спящей потусторонне шептало в ушах. Она вся была какой-то потусторонней, даже за запахом дешёвого портвейна мерещились тропические оазисы и карибские пальмы.

Ей негде жить и нечего есть. Это крошечная, одинокая, заблудшая душа, бредущая каким-то из млечных путей искать свою Африку. Ей нечем было привязаться к этому миру. У него, Влада, было любимое дело, а у неё — ничего.

Влад не знал, откуда взялись в голове эти мысли. Он отступил на шаг, а потом, приняв для себя вышесказанное, посочувствовав женщине и заодно себе, решительно сделал два шага вперёд.

— Поднимайся.

Он пошевелил бродяжку ногой, и та обратила к нему лицо. Она проснулась, но, казалось, прибывала в каком-то неосознанном состоянии. С десяток секунд Влад рассматривал синяки под глазами, словно введённые шприцами под кожу годы жизни, а потом пнул сильнее.

— Убирайся. Я здесь живу.

Женщина зашлёпала губами. Влад не понял ни слова.

О, он жалел эту женщину всем сердцем. Она не виновата, что звёзды на её половине неба попадались редко и всё какие-то мелкие, словно крупицы манки. Что с такими делать? Даже каши не сваришь. Она не виновата, что он нашёл эту каморку раньше и имеет на неё, по сути, столько же прав, что и любой бездомный. Но вместе с тем знал, что делает всё правильно.

Пинками он поднял на ноги бродяжку и выгнал её за дверь. Ничего не случится, если она переночует в темноте. Там хоть и высокая влажность и топит далеко не так, как здесь, но возле котла вполне можно провести ночь…

Перегаром воняло неимоверно. Влад приотворил окно, веником собрал в кучу корки и, смочив тряпку, убрал следы блевотины. Выставил ведро с тряпкой за дверь. Оттуда ему мерещились завывания обиженной, хотя когда он прислушивался, становилось тихо.

Как и почти любой другой вечер в жизни Влада, этот закончился работой. Слава Богу, наброски незваная гостья пощадила. В голове Влада вертелась идея платья (или мужского костюма), которое бы полностью имитировало газеты. Не благородные Guardian или New York Times, или российские аналоги (хотя прессу Влад не читал и о благородных российских газетах слыхом не слыхивал), а самую наижелтейшую жёлтую прессу. С пошловато-цветными первыми страницами и будто бы сделанной из туалетной бумаги сердцевиной. Чтобы там красовались заголовки вроде «Археологи обнаружили стоянку первобытного автомобиля» и «Болезнь Паркинсона как дополнительный источник электроэнергии». Макулатуру, попросту говоря. И на ощупь, на ощупь оно непременно должно быть как газеты! Так же шуршать, так же пахнуть, стоить недорого… и, конечно же, рваться. Такое платье непременно должны мечтать порвать на клочки!

Не чувствуя сквозняка из приоткрытой форточки, Влад рисовал до поздней ночи, а потом, не расстилая простыни и укрывшись с головой одеялом, уснул.

К утру события предыдущего вечера выветрились из его головы. И только к вечеру уже прошедшего дня он обнаружил, что женщина всё ещё здесь, когда нагруженный пакетами с продуктами чуть не споткнулся о её голову. Она спала, прижавшись к стене. Котёл по-прежнему натужно пыхтел, закачивая в кровеносную систему дома тепло.

Влад помолчал, потоптался на месте и, обогнув её по широкой дуге, проследовал к себе. Провёл беспокойную ночь и наутро первым делом выглянул удостоверится, что ночная его гостья всё на том же месте. Прислушался, пытаясь различить дыхание, но когда приблизился, обнаружил, что тело уже остыло. Стало грязью, которую сложно было как-то ассоциировать с живым человеком. Влад не стал подходить, чтобы в чём-то удостовериться и что-то для себя уяснить. Он закрыл свою дверь, загородил её тумбочкой, так, чтобы нельзя было открыть снаружи. Когда сюда заглянут в следующий раз ребята, чтобы проверить котёл или откачать откуда-нибудь влагу? Хоть кто-нибудь? Может, придётся сидеть здесь до весны.

Он просидел в добровольном заточении почти два дня. Ничего не рисовал — сидел, притянув колени к подбородку, и думал. Обсасывал, словно кость, одну-единственную мысль: зачем же такое значение придают смерти? Почему её называют концом всего? Ложь! Что она такое, как не мазок краски к полотну мироощущения каждого человека?..

Если бы он мог сейчас поговорить с отцом! Из какого бы мирового океана истины тот не черпал во сне свои мысли, Владу бы они очень пригодились.

Еды хватало, туалетом послужило ведро, которое он после короткого колебания втянул внутрь. Слава Богу, по-большому не хотелось.