Влад не слушал. Он думал, что у него всё ещё есть право называть себя исследователем, и впечатления, которые распаковывают вещи и занимают койку сейчас в голове, в скором времени прольются в том или ином творческом порыве.

На всё, что мы делаем в жизни, затрачивается определённое количество внутренней энергии. Влад не представлял, как можно её назвать: он нарисовал бы её, как заполненную какой-то субстанцией склянку. А если б дали цветные карандаши, то закрасил бы голубым. Чем больше эмоций требуется затратить, чтобы совершить действие, тем сильнее пустеет склянка: вот почему Сав такой опустошённый, а он, Влад, предпочитает во время погружения в работу одиночество и затворничество.

Они дошли до перекрёстка, где одна трамвайная ветка пересекала другую. Сав посмотрел направо, налево, как будто забыл дорогу, и спросил:

— Ну как? Что ты скажешь, подходят твои костюмы нашей молодёжи, или нет?

Со стороны Невы донёсся пароходный гудок: электрическое пламя мостов, должно быть, вовсю пламенеет над их металлическими свечками. Здесь же по-прежнему темно и тихо. Васильевский как щенок, что с наступлением ночи забивается к себе в будку, и молча смотрит наружу, маслянисто поблёскивающими глазами: кто там приходит по ночам к хозяйскому дому? Хорьки? Лисицы? Это они стучат своими коготками по жестяным крышам, а в тёмном сквере заняли все лавки, свернувшись там калачами?

— Вероятнее всего, они не захотят такое надеть, — качает головой Влад. Он видит, что из Сава выветривается весь алкоголь, а пот засыхает на его шее. Он снова адекватен, деловито выправляет из-под воротника куртки шарф, чтобы прикрыть подбородок, и, по глазам видно, строит уже планы на завтрашний день. Он не засох и не опустел после музыки, которая переворачивала его и трясла, как солонку, разве что, немного обмелел: только Сав так может.

— Что же ты будешь делать? Всё менять?

Они переходят дорогу, и Савелий настороженно, почти с нетерпением ждёт ответа. По тем крошечным знакам, которым Влад позволяет проявиться во внешний мир: на своём лице, по движениям рук; он видит, что друг на подъёме. Совсем другое дело — когда они ехали сюда на трамвае, Влад был как будто вморожен в поручни. Сав даже думал, не плюнуть ли на эту затею с клубом и не повернуть ли назад. «Это всё равно, — думал он, — как если бы я взял в клуб своего кошака».

— Я понял кое-что, пока сидел за этим столом, — сказал Влад. — Я не буду менять людей. Их же много, а я один, как я с этим справлюсь? Кроме того, они все такие разные, и каждый такой — наверняка, точно! — знает, что ему хочется и чего в жизни хочет найти.

— Как же тогда?

— Люди сами поменяются для меня.

Последнее, что Сав видел, запрыгивая на подножку первого троллейбуса, скрипящего остывшими за ночь механизмами, была спина Влада, удаляющегося в сторону собственного дома.

— Ни черта он не ляжет сейчас спать, — сказал Сав очередному спящему кондуктору.

Женщина зашевелилась, как старая немощная королева на своём троне, и Савелий полез в карман за данью.

Дома Влад на самом деле не притронулся к кровати. Он смастерил на кухне бутерброд, использовав кусок ветчины, сыр и вяленую рыбу: последняя не очень подходила к общей картине, но Влад сделал вид, что мастерит очередной свой костюм, и мир, шпионящий за ним через окошко прыгающим по карнизу воробьём, кивнул. Что-то внутри него с щелчком встало на место.

Жуя бутерброд, Влад сел за стол. Просто ещё одна бессонная ночь. «Потерянная зазря», — сказал бы тот, вчерашний Влад. Как и позавчерашний, как и Влад годичной давности. «Нисколечко», — опроверг Влад сегодняшний. Он ведь всё ещё исследователь, а для исследователя ничего не бывает потеряно зазря.

Глава 6

Следующий полдник Влад поглощал в мастерской у Рустама. Там были: гренки, немного подгоревшие с краёв, йогурт, пара-тройка зелёных яблок. Всё это Юлия принесла из дома. Она одета в джинсы и рубашку навыпуск, манжеты заляпаны пятнами кофе — «рабочую» рубашку. Очередную чашку с горячим напитком она поглощала прямо сейчас, вычитывая на ноутбуке заготовки статей для журнала и обсуждая с самой собой корявый стиль младших редакторов и авторов.

Где-то играли дети — очень тепло, воздух звенел от накрученных на гриф невидимой, но сладкоголосой гитары солнечных лучей, — и мерещится, что это призраки ностальгического прошлого школьного двора выплывают сигаретным дымом и озорным смехом, скрипом качелей и криками футболистов, что зарабатывают себе медали в виде пятен грязи.

Влад стучал ложкой и смотрел в окно. Скрипели половицы под тяжёлыми шагами Рустама, щёлкала в руках Юлии мышка.

— Вот чего я не пойму, — сказал Рустам, демонстрируя рисунок мужского костюма: костюм-тройка, пиджак, белый галстук-бабочка. Рубашка и жилет. Кроме того, шляпа-котелок с округлыми краями. — Чем он отличается от… ну, от костюма-тройки?

Влад объяснял:

— Тем, что шьётся не под заказ, носится на половину размера больше, а на бирочке написано «сделано в США».

— Бирочку я видел, — говорит Рустам. — Вот она нарисована отдельно.

— Где здесь пропаганда? — спрашивает, не отрываясь от своих статей, Юлия, и Влад отвечает:

— Я не могу ткнуть пальцем. Она здесь везде.

Не забывал Влад и о современной культуре. Телевизор по-прежнему работал, по-прежнему поставлял во владов мозг пережёванную нарезку из телешоу, фильмов, передач о моде и всего-всего-всего, что вздумали пустить в эфир продюсеры.