Оррин внимательно посмотрел на Бизона, который молча слушал его речь, но у него был вид, что предостережение его совершенно не касается.

Прошло еще несколько дней, но все их предосторожности не оправдались. Каждое утро, чистое и свежее, сменяло ночь, а дни приносили тепло. Теперь на холмах уже вовсю зеленела трава. Случалось, что сверкали молнии и гремел гром, и на них обрушивались короткие и яростные ливни. Маленький отряд упорно продвигался к реке Кью-Аппелль, находившейся где-то впереди, на западе от гор Мус.

Оррин часто вспоминал о Нетти. Ему хотелось верить, что у девушки все хорошо и она на пути к Форт-Карлтону. Возможно, он ее больше никогда не увидит. Эта мысль повергала его в мрачное состояние, но он не мог ничего поделать. Их путь вел на Запад, и если Телль жив, он присоединится к ним. А может, он каким-то чудом уже оказался впереди?

Иногда они видели оленьи рога, останки бизона, какого-то другого животного, но кому они принадлежали, сразу определить не удавалось, а времени на догадки они не имели. Под скрип повозок погонщики все шли и шли вперед.

Нога Тайрела все еще не давала ему свободно двигаться, но рана на плече быстро заживала, — так всегда бывало в степях или в горах. Он все чаще выезжал верхом, обычно уезжая далеко вперед от их каравана.

— Что-то не так, — сказал он как-то раз. — Я чувствую беду.

— Бизон обеспокоен, — добавил Оррин. — У него какие-то козни на уме, или беспокоится о своем компаньоне. Кажется, его Джилкрист зовут? Так сказал Бизон.

— Имя такое же, как все остальные, — заметил Тайрел. — Здесь, в степях, любой может выбрать себе имя по душе, если ему не нравится свое, данное от рождения. Многие так и делают.

— Он почти не разговаривает с Флемингом, — продолжал Оррин. — По крайней мере, я за несколько дней ни разу не видел их вместе.

К вечеру прошел короткий, но сильный ливень. Когда дождь кончился, Оррин повел стадо дальше, минуя Форт-Кью-Аппелль. Но не прошли они и мили, как показалась группа наездников. Отправив стадо вперед, Оррин и Баптист задержались у повозок.

Это оказались вполне дружелюбные индейцы. Они поинтересовались, куда гонят стадо и не слышно ли что-нибудь о сиу, с которыми у них весьма сложные отношения.

Тайрел тоже подъехал поприветствовать их.

— Я кое-что нашел, — сообщил он брату. — Тебе стоит посмотреть, Оррин.

— Неприятности?

— Возможно.

Оррин глянул на солнце.

— До стоянки нам осталось пройти еще пару миль. Ладно, поехали посмотрим.

Милях в двух в стороне от маршрута, по которому шло стадо, они увидели недавно покинутый лагерь. По крайней мере пятеро наездников с юго-запада встретились здесь с шестью парнями с северо-востока, спешились, развели костер и приготовили кофе. Остатки кофейной гущи были выплеснуты на траву, когда они собрались уезжать.

— Итак, около дюжины молодцов на хорошо подкованных лошадях, — сказал Тайрел, — все вместе поехали на запад.

Оррин кивнул. Он бродил вокруг костра и разглядывал следы.

— Слушай, Тай, давай на всякий случай ненадолго сменим курс и отправимся на север?

— В Форт-Карлтон? — Тайрел сделал нарочито невинное выражение лица.

Оррин покраснел под его взглядом.

— Что ж, неплохая идея.

Меня на чем-то везли, когда я пришел в себя и понял, что остался в живых. Я довольно долго лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь своим положением. Попытался двинуться — но все ужасно болело, буквально все. Потом меня стали мучить вопросы, где я, на чем меня везут и почему лежу вот так на спине, когда столько работы еще не сделано?

Пошевелив правой рукой, попытался нащупать револьвер, — его не было. Не оказалось и кобуры. Однако меня не связали, значит, я у друзей. Наконец до меня дошло, что лежу на тележке, в которую запряжен индейский пони.

Я, должно быть, опять потерял сознание, потому что когда очнулся, мы уже стояли. Я лежал на земле и слышал, как трещат сучья в костре и как пахнет поджаренное мясо.

Если кто-то, как я, долго путешествует по свету, то у него развивается особая память на запахи, целая, так сказать, коллекция запахов, и запахи говорили мне, что я нахожусь в лагере у индейцев.

Увидев, что я открыл глаза, ко мне подошел индеец и что-то сказал на диалекте, которого мне не приходилось никогда слышать. Потом надо мной склонилась женщина. Я попытался сесть, и, хотя невыносимая боль тут же впилась в меня, мне это удалось. Похоже, мои кости были целы, но все тело превратилось в один сплошной синяк; это иногда бывает больнее переломов.

Индианка принесла мне чашку бульона, я жадно схватил его, поняв, что мое состояние никак не повлияло на аппетит. Тот, который первым обнаружил, что я пришел в себя, оказался молодым, крепким мужчиной, хотя и прихрамывал.