Шрифт:
Жаруа, под замечания и окрики Инфанты, развесил по стенам столовой картины, она тем временем расставила фотографии и безделушки.
— Отнеси инструмент, вытри пыль и вернись, чаю выпьем! — снисходительно бросила она слуге.
Для него это было большой и нечастой наградой — разделить с хозяйкой стол.
Пока он, что-то радостно мыча себе под нос, прибирался и ходил в подвал, Инфанта достала из холодильника остатки утренней клубники и щедро полила ее взбитыми, из баллончика, сливками.
— На вот, ешь… — Когда он вернулся, она великодушно отодвинула для него стул. — Э, ты сначала руки вымой!
Прихлебывая еще не остывший ромашковый чай, она безучастно наблюдала, как довольный пес жадно пожирал лакомство из креманки. В быту она его не баловала. Пес питался без излишеств — дешевые макароны, нарезной батон, недорогая распродажная колбаса.
На стене отсчитывали секунды хозяйские часы. Дешевая, фиксирующая время пустышка — белый стеклянный квадрат с черным циферблатом.
Их создатель даже не удосужился украсить поле каким-нибудь незамысловатым рисунком или поместить в незатейливую раму.
— Посуду помой. Я спать.
Когда она привстала, он потер рукавом дырявой байковой рубахи свою щетинистую, неровную от следов фурункулов, похожих на воронки от взрывов, щеку.
На языке, установившемся между ними, этот жест означал: «Королева, поцелуй!»
— Ладно, проехали… — подойдя к нему, строго сказала она. — Еще раз так сделаешь — пеняй на себя! — добавила, крепко сцепив обе руки у него на шее. Угольные глаза поглядывали все еще виновато, но в них не было страха. Взгляд собаки, не понимающей, почему люди, ведущие кровопролитные войны, ругают за растерзанного в траве ежа.
Быстро чмокнув его в щеку, она вышла из столовой.
В спину ей донеслось: «Моя!»
Она беззлобно усмехнулась. Так и должно быть. У пса только один хозяин, и он для него — весь мир.
22
Самоварова не помнила, как добрела до дома.
Обида на полковника, даже не обида — клокотавшее внутри негодование от того, что он не нашел в себе силы вникнуть в ее слова, сменилась лихорадочными мыслями, как удалось врагу (она уже не сомневалась, что за скверными событиями последних недель стояла не череда совпадений, а хитрый, коварный враг!) раздобыть сугубо личную информацию о событиях более чем тридцатилетней давности.
Подойдя к подъезду, она набрала было код, но, передумав, направилась к лавочке.
Солнечная погода, обдававшая трезвящим холодком, позволяла отдышаться и подумать.
Пытаясь абстрагироваться от эмоций, она включила в себе аналитика — беспристрастного, опиравшегося исключительно на факты.
Итак, с кем она могла делиться переживаниями?
Мать? Никогда… Она с ней про мужа-то никогда не делилась.
Расписались — родила — не сошлись характерами — развелась.
На все негативные события в ее жизни мать, поджав сухие тонкие губы, отвечала: «Я так и думала», а Варины успехи в учебе и затем в карьере безжалостно обесценивала, воспринимая их как само собой разумеющиеся.
Стоило ли говорить о том, что история ее связи с Никитиным была табуирована в их лишенном тепла и искренности общении.
Вне службы она ни с кем не дружила, а Ларка Калинина, следователь прокуратуры, с которой она познакомилась, расследуя дело об убийстве, произошедшем в областном городке, где та жила и работала, появилась в ее жизни уже после того, как страсти по Никитину заметно поутихли.
…На этой самой лавочке она когда-то подолгу сидела с соседкой Ольгой. Всякий раз перед выходом на прогулку ей приходилось уговаривать Анюту поиграть с Ольгиной дочкой. Анька вредничала. Она неохотно давала Регине свои игрушки и через десять-пятнадцать минут совместных игр в песочнице начинала канючить, тянуть мать за рукав: «Пойдем за мороженым! Пойдем домой!»
Регина была похожа на мальчишку: большеглазая, худенькая, с острыми коленками и длинной, всегда аккуратно выстриженной челкой. Отчего-то она липла к Варе. После того как Анька сердито собирала игрушки в авоську, Регина, будто жалуясь и заставляя ее повлиять на дочь, садилась подле на корточки и показывала ей то куклу, то медвежонка. Настырно, почти не мигая, глядела в упор своими темными глазищами: мол, похвали мои игрушки, поговори со мной!
Эта девочка, немногословная и послушная, — не чета Аньке, — вызывала у Самоваровой странноватое ощущение. В ней читалась дикость, прикрытая заученной вежливостью и бедной, но аккуратной одеждой.
— Регина, иди-ка ты домой! — К четырем годам жизни Ольга до такой степени выдрессировала дочь, что та не только самостоятельно поднималась на пятый этаж, но и отпирала дверь.
— Мам, я тихо. — Девочка умоляюще косилась на мать и, расположившись напротив сидящих на лавочке приятельниц, сосредоточенно, будто выполняя серьезную работу, принималась играть одна.
Иногда мать ей уступала, но чаще не терпящим возражений тоном повторяла просьбу, и Регина, понурив голову, брела с игрушками к подъезду.