Наконец, Варя повернулась так, чтобы Сергей оказался к оператору в пол-оборота со спины, тушь на правом глазу потекла от закапанной слезы, придавая сцене мелодраматический оттенок, потом она обхватила руками Травина за шею, и прижалась напряжёнными губами к его рту. Муромский за стеклом изобразил отчаяние, и приставил пистолет к виску, а потом картинно, как это бывает в фильмах, упал.

— Не шевелитесь, — прошептала артистка, — руку выше, под затылок.

Поцелуй длился по меньшей мере минуту, оператор не жалел плёнки, чтобы потом было из чего выбирать, губы у Малиновской сначала были сомкнуты, и она просто елозила ими по уголку рта Сергея, но потом ему это надоело, и он поцеловал её по-настоящему. Варя, почувствовав это, распахнула глаза, попыталась вырваться, но Травин держал крепко, готовясь получить как минимум удар коленом в пах. Малиновская неожиданно ответила на поцелуй, обняла молодого человека покрепче, запустила руку в взъерошенные волосы.

— Снято, — крикнула Мила, дождавшись сигнала от оператора, она стояла в проходе и пыталась разглядеть, что творится в купе, но за спиной Савельева ничего не видела.

Сергей оторвался от Малиновской, Варя выглядела отстранённой и задумчивой, она протиснулась мимо Савельева, и ни слова не сказав, вышла из вагона. Муромский, который всё видел через окно, тоже ничего не сказал, только внизу, стоило Травину сойти со ступеней, хлопнул по спине и показал большой палец. Савельев был многословнее.

— Отлично получилось. За это надо выпить.

Бобины подхватил Гриша Розанов, плёнку нужно было проявить до вечера, чтобы Свирский приклеил её к уже отснятому материалу, красный Фиат взревел, и выплюнув сизый дым, умчался в сторону типографии. Зоя приводила Малиновскую в порядок, стирая потёкшую тушь и смазанную помаду, Сергей управился сам, с помощью кружки с водой и носового платка.

— Я думала, что кино будет интереснее, — к нему подошли Лиза, за ней как приклеенные следовали близнецы Горянские.

— Вы что тут делаете?

— С уроков сбежали. Дядя Серёжа, а ты теперь артистом будешь?

— Нет, — уверенно сказал Травин, — с искусством покончено. Вас в школе не заругают?

— Так вон же все, — Лиза ткнула пальцем в группу ребятишек, — нас учительница отпустила. Мы тоже поучаствовали, махали вам руками.

Самые активные окружили Савельева, и тот им что-то рассказывал, крутя камеру в руках, несколько мальчишек залезли в вагон и корчили оттуда рожи, да и остальные зрители, увидев, что одна из них сидит и по-простому разговаривает с артистом, подошли поближе. Свирский сделал страшное лицо, но потом смирился и даже выступил с короткой речью. Корреспонденты записывали, фотографы перематывали плёнку и дымили вспышками. Пять минут на экране перевалили за три часа на площадке.

Травину тоже досталась минута славы, он сфотографировался вместе с Малиновской для «Терского пролетария», журналист Троицкий из «Трудовой молодёжи» чиркнул в блокнот пару заранее приготовленных фраз, и ушёл вместе с Муромским и Савельевым в вокзальный буфет.

— Варвара Степановна завтра уезжает, — сказала Зоя, девушка выглядела усталой, — и зовёт меня с собой в Крым, в новую картину.

— Почему завтра?

— Сегодня Арнольд Ильич всех ужином угощает, будет, как всегда, весело. Муромский с Савельевым напьются, Мила опять с Сашей и Витей будет хихикать, Гриша влюблёнными глазами на Малиновскую смотреть. А завтра с утра Парасюк всем, кто снимался или больше не нужен, выдаст оплату, он только что сказал. Я тоже уеду, наверное. Ты останешься?

— Мне здесь ещё две недели отдыхать, — улыбнулся Сергей, — так профсоюз решил. Буду пить нарзан и радиоактивные ванны принимать.

— На ужин придёшь?

— Даже не знаю, я тут человек посторонний и непьющий, да и не приглашал меня никто.

— А если позовут?

— Тогда и поглядим.

Никто Сергея на ужин не пригласил, так же как статистов, даже тех, кто работал в местном театре. Свирский решил завершить съёмки картины в узком профессиональном кругу. С утра он клятвенно пообещал доктору Завражскому, что даже смотреть не станет в сторону сломанной ноги, и что пить будет исключительно полезное для здоровья красное вино. Доктор покачал головой, но спорить не стал, кроме капризного режиссёра, у него хватало других пациентов, куда более тяжёлых и сговорчивых.

— Ты чего такой смурной? — спросил режиссёр у Парасюка, когда очутился в своём номере.

Счетовод, стоило ему добраться до гостиницы, избавился от своего помощника. Тот исчез почти незаметно, но хорошее настроение к Матвею Лукичу не вернулось, даже наоборот, складки на лице стали жёстче и уголки глаз, казалось, стекали по щекам вниз. Пиджак он, несмотря на тёплую погоду, так и держал застёгнутым.

— Простудился, — ответил счетовод, избегая смотреть Свирскому в глаза, — в вагоне продуло.

— Ты слышал, что с Лёнькой Беляевым случилось? Тоже поехал в поезде, и помер. Свалился вниз, небось, спьяну, говорил я ему, что водка до добра не доведёт.

Услышав имя Беляева, Парасюк вздрогнул.

— Ты с ним в одном поезде ехал?

— Каком поезде? Я на конной повозке добирался.

— Ты же сказал, в вагоне продуло.

— Нет, послышалось тебе.

— Да? — Свирский с сомнением поковырял в ухе, — может быть. Треснулся головой о землю, и ничего не помню.

— Как упал, не помнишь?