— Тогда и вправду жрать. Идём.

Шашлык жарили прямо на тротуаре, пожилой армянин с пышными усами и колоритным брюшком, обтянутым майкой, лениво помахивал газетой над разложенными в ряд шампурами. Молодые люди уселись за столик, парнишка лет двенадцати притащил тарелки с зеленью, овощами, принёс кувшин черноморского вина, кусочки мяса на блюде, рассольный сыр и горячие лепёшки.

— Я же тебе говорила, эта дамочка точно шпионка, — Лена махом выпила стакан вина, обмакнула кусок баранины в кашицу из помидоров с чесноком. — А Завадский, по-моему, какой-то клоун. Если что случится, его посадят, а остальные скажут, что ничего не знали.

— Может быть, они действительно ничего не знают, — Сергей успевал и жевать, и говорить, — какой-то аферой это попахивает, особенно боевая группа из бывших деникинцев. Они отсюда удирали так, что только пятки сверкали, дел здесь таких наворотили — даже если кто остался, его бы местные на вилы подняли. Вот бы эту Мурочку сфотографировать, и в Москве показать, например, Саушкину из угро. У Владимира Матвеевича глаз-алмаз, если эта барышня где-то проскочила по криминальной части, он её узнает.

— Уже, — Кольцова самодовольно улыбнулась, — сделала карточку, и отдала Пузицкому, тот у себя посмотрит. Ну и в вашем МУУРе, наверное, тоже спросит.

— Ты ему телеграфируй.

— Так и сделаю, заодно наш разговор с Завадским перешлю сегодня же. Вот, кстати, фотографии, — Лена достала из сумочки толстый конверт, — отдай Лизе. Ребята хорошо получились.

— Сколько я тебе должен? — Травин достал бумажник.

— Я подумаю, — Кольцова облизнула губы, будто от попавшего на них соуса, хитро посмотрела на молодого человека, — деньгами не отделаешься.

— Червонцы уплочены, но, чтобы не кончали его, пока не выведаем всё, — Панкрат сидел на табурете в обвалочной, — Пашка говорит, гуляет, гнида, где хочет, и не хоронится. Да ещё домой заявился к брательнику, якобы ветеринар ему понадобился, с фифой какой-то. Матрёна-то сперва не разглядела его, так он ей прямо в рожу себя сунул, мол, вот он я. Больно борзый, хочу узнать, с чего бы такое.

Обвалочная занимала каменную одноэтажную пристройку с холодным подвалом поодаль от основных зданий мясокомбината. Свежие туши уходили в цех, а всякий порченый и залежалый товар отбраковывался и шёл сюда. Пятеро обвальщиков отделяли куски с застоявшейся кровью, заветренные и с выростами, ненужную требуху и кости, их отправляли на корм собакам и свиньям, а остальное уходило торговцам дешёвой уличной едой. Отдельно шли кишки, их тут же промывали и замачивали в рассоле. Из пятерых работников трое были родными братьями Пеструхина, а ещё двое — шуринами, так что Панкрат мог говорить не таясь. Старший из братьев, Захар, пятидесяти лет, кряжистый, седой, с изрытым оспой лицом, методично орудовал топором, остальные кромсали части туш ножами и раскладывали готовый товар по тележкам.

— Сделаем, — сказал Захар, вытирая холстом окровавленные руки, — чай не впервой, но двухсот рубликов маловато будет. Ты добавь нам ещё столько же, по-родственному, небось с фрица-то поболее снял. Говорят, больно здоров этот фраер, возни много.

Панкрат поморщился.

— Добавлю, если всё справите, — согласился он.

Глава 21.

До конца рабочего дня оставалось совсем немного, Плоткин аккуратно пробил дыроколом отверстия в стопке бумаг, и нацепил на проволочки в картонную папку. Очередной поп раскаялся в своих молитвах против советской власти, а заодно сдал своих товарищей. С религиозным контингентом работать было сложно, но иногда интересно, бывает, поймаешь такого субчика в рясе, бьёт себя пяткой грудь, мол, ни слова не скажу, стоит надавить, без рукоприкладства почти, силой убеждения, грешки вспомнить, и пожалуйста вам, как на исповеди расскажет, что знает и о чём только догадывается. Вот таких Плоткин любил, с гнильцой, со скелетами по шкафам, считай, готовые стукачи. Правда, гораздо чаще встречались сознательные, причём как те, что заодно с большевиками, но от своих заблуждений культовых отказываться не хотят, так и другие, которые против советской власти. С ними уполномоченный предпочитал не связываться, беседовать бесполезно, к стенке сразу надо ставить, а с высшей мерой социальной справедливости в ГПУ с недавних пор был строгий учёт и контроль. Ничего, и те, и другие никуда не денутся, всех их под корень выведут, потому что в пролетарском государстве места для всяких культов не предусмотрено. Громада православного храма за окном вслед за обитателями ждала своего часа, устроят в нём какой-нибудь клуб или даже зернохранилище. А то и вовсе снесут.

Тем не менее мысли уполномоченного витали далеко от религиозных проблем. Он примерял на своём френче место для почётного знака, или что там скромничать, для Красного знамени. Если всё получится так, как обещала гражданка Мария Брумкина, честь и хвала будет ему, Михаилу Плоткину, поймавшему белогвардейских диверсантов и раскрывшему крупный заговор. Из Владикавказа в Ростов в обстановке строжайшей секретности вот-вот должен был отправиться поезд с оружием и ценностями, замаскированный под обычный товарный. Об этом не знали даже в Терском окрсовете и окркоме, да что там, и в окруправлении ГПУ в курсе было всего четыре человека. Или пять, включая сексота Брумкину. Банда бывших офицеров должна была напасть на поезд западнее станции Минеральные Воды, туда к нужному моменту подтянут кавалерийский эскадрон, а внутри, в вагонах, будут сидеть бойцы ОГПУ. Брумкина утверждала, что тайная организация насчитывает почти сорок человек, но на поезд нападёт не больше двух десятков, вооружённых пулемётами и винтовками. Ещё один секретный сотрудник, Василий Брумкин, заменит динамит на путях взрывпакетом, поезд остановится, и тогда всю контру возьмут одним махом, и тех, что соберутся в условленном месте, и тех, которые останутся в городе. Вместе с их главарём Завадским, уполномоченный лично наблюдал за этим подлецом, маскирующимся под ветеринара, и уверился, что тот очень хитёр и опасен.

Конечно, у Плоткина возникали сомнения, никого из штатных сотрудников ОГПУ внедрить в банду не удалось, и приходилось рассчитывать только на слова Мурочки. Но и тут уполномоченный видел только выгоду, если вместо двадцати человек они поймают пять или шесть, он всегда может арестовать и расстрелять Брумкину и её брата, эскадрон так и так отправляется на учения, а охрана поезда ничем не отличается от той, что обычно придаётся ценному грузу. Он докажет всем, что Михаил Плоткин не какой-то там шлимазл, сидящий на своём месте только благодаря личным связям с начальством, но опытный и успешный сотрудник. И обязательно утрёт нос инспектору особого отдела Бушману, а то этот поц слишком много о себе думает.

В комнату заглянула симпатичная синеглазая брюнетка.

— Извините, машинистки нет на месте. Это вы товарищ Бушман?

— Дальше по коридору, — недовольно ответил Плоткин, — там на двери табличка висит, «Особый отдел».

— Спасибо, товарищ, — брюнетка мило улыбнулась и исчезла.

Плоткин помрачнел. Пока что не к нему, а к Бушману шастают вот такие фифы, но дайте срок, ещё несколько дней, и всё наладится.

Кольцова наконец нашла нужный кабинет. Савелий Бушман, интеллигентный мужчина лет тридцати в проволочных очках и военном френче с почётным знаком ВЧК-ГПУ, внимательно изучил её документы, сверил с теми, что пришли из Москвы, и отвёл в специальное отделение. Возле телеграфного аппарата сидели двое сотрудников, они составили шифрограмму и отправили по назначению. Бушман дождался, когда всё будет сделано, расписался в журнале и отвёл Лену в административный подотдел, там приказал оформить временный пропуск. Подпись на пропуск следовало получить у начальника Терского окротдела ОГПУ Израиля Дагина, но тот был в отъезде до середины следующей недели.