Архитекторы Франсиско Хавьер Угарса и Роландо Серрано явились в тюрьму в сопровождении телохранителей Педро. Открытые геи, ни капельки не стеснявшиеся своей феминности, они основали самое передовое архитектурное бюро в Латинской Америке и единственные не побоялись проектировать здание библиотеки на территории старой тюрьмы. «Авангард питается классикой», — заявил Серрано.

По совету Педро, архитекторы попросили дать им возможность поговорить с Хосе Куаутемоком. Он был не только вдохновителем проекта, но и образованным человеком, и его amazing input (по словам Угарсы) мог это проект обогатить. Хосе Куаутемоку не понравилось, что его прерывают. Чего он им может рассказать про то, как строить, на хрен, библиотеку? Но надзиратели все равно привели его к ним. Оба — они не были парой — всполошились при виде него: Хосе Куаутемок представлял собой вполне аппетитный экземпляр. Он с ними долго сидеть не собирался. Ему не терпелось вернуться к машинке, но они, как попугайчики, у которых случился всплеск феромонов, не переставали чирикать.

Хосе Куаутемок посоветовал не ставить библиотеку на месте футбольного поля. «Если у народа забрать футбол, до смертоубийства дойдет», — предупредил он. Гораздо лучше и безопаснее — во дворе. Зэкам все равно, большой у них двор или маленький. Он им нужен, чтобы погреться на солнышке, чтобы побалякать с приятелями, чтобы размять кости или просто посмотреть на облака.

Архитекторы рассыпались в благодарностях. «Ты вывел нас к свету, учитель, — сказал Угарса. — Без тебя мы бы пропали». Обниматься с ними на прощание ему не очень понравилось. Не потому что голубые — это его как раз не волновало. А потому что от обоих несло цветочным парфюмом. В тюрьме нет ничего хуже, чем посторонние запахи, и нет запаха более постороннего, чем запах роз и корицы.

По дороге назад он обнюхал свою футболку на предмет корично-розового душка. К счастью, ткань пахла, как раньше, стиральным порошком и потом. Он пришел в камеру, радуясь, что ему больше не придется терпеть душных архитекторов, и снова взялся писать.

Моя история любви

Когда я с тобой познакомился

Спросил

Откуда ты родом

Ты сказала из Акапулько

А я сказал скорее уж из Красотулько и ты улыбнулась

Я спросил может ты из Покой-и-Нега

А тебе послышалось из Пьедрас-Неграс

Нет-нет, из Покой-и-Нега

и ты улыбнулась

Потом я спросил не из Сахара ли ты

А тебе послышалось из Соноры,

Нет, я спросил не Сахара ли ты, сахарная И ты улыбнулась

Я спросил в кого ты такая крутынья

А тебе послышалось крикунья

Нет, крутынья и ты улыбнулась

У меня на стене твои фото

Когда засыпаю

Я тебя целую

Когда просыпаюсь

Я тебя целую

И думаю: что-то она там делает?

И тихонько шепчу

Я люблю тебя

И на фото

Ты улыбаешься

И неважно что случится со мной за день

Я вспоминаю тебя и улыбаюсь.

Хайро Норберто Лакон

Заключенный № 32178-4

Мера наказания: двенадцать лет и четыре месяца лишения свободы за изнасилование

Волнение от встречи с Хосе Куаутемоком пересилило мой страх враждебных окраин Истапалапы. Нужно привыкать к этому пути. У меня не всегда будут охранники Педро. Чаще всего я наверняка буду ездить в тюрьму одна с Хулианом в его скромном автомобильчике. Я задавалась вопросом, как здешние женщины не боятся ходить по улицам. Может, их все знают и потому не трогают? Есть какое-то неписаное правило к ним не приставать? Уважают ли их? Насилуют ли? Нападают ли?

Когда мы наконец свернули на Рио-Чурубуско, я испытала облегчение. На восьмидесяти километрах в час мы неслись к прекрасному и безопасному району, где находился мой дом. Район этот — непроницаемый для всякого сброда пузырь. Там плохо одетого или просто подозрительного человека сразу же берут в оборот полицейские, которым за дополнительную услугу вскладчину платят местные жители. Кто такой? Где живешь? К кому пришел? И бедняга лепечет в ответ: «Да я штукатур, приехал стенку ровнять» или «У меня сестра тут служанкой, так я к ней». Вне зависимости от ответа его имя и адрес записывают, а самого его фотографируют и не выпускают из виду. Таким людям, наверное, так же не по себе там, как мне в их районе. Когда кто-то забредает не в свой район — с любой стороны, — это означает угрозу или провокацию.

Женщин моего класса наверняка до чертиков напугает вереница раздолбанных автомобилей с затемненными стеклами на наших улицах, так же как жительниц Истапалапы — кортеж бронированных внедорожников, вроде тех, что у телохранителей Педро. И там, и там могут быть вооруженные люди. Но снаружи ведь этого не понять. В Истапалапе вряд ли знают, что в кортеже бизнесмен-гей едет в тюрьму заниматься благотворительностью. Может, это какой-нибудь приезжий нарко жаждет мести или продажный политик присматривает себе участки земли, чтобы завладеть ими неправедным путем. А внутри раздолбанных машин, чье появление в такой транс вгоняет моих подруг, вполне может оказаться оркестр марьячи, направляющийся петь кому-то серенаду, или любительская футбольная команда, которая решила срезать путь, а не банда злодеев, высматривающих, кого бы тут ограбить или убить. В нашей стране все мы разделены невидимыми барьерами и с подозрением относимся друг к другу.

Домой я вернулась совершенно без сил. Раньше после возвращения из тюрьмы я немедленно шла в душ и бросала всю одежду в стирку. Но не на этот раз. Вопреки собственному правилу никогда не ложиться в постель в уличной одежде, скользнула под одеяло. Мне было странно, что я до сих пор в нечистой одежде, но забавно оттого, как я бунтую против собственных гигиенических устоев. Возможно, Альберто Альмейда прав: упорядоченная стерильная жизнь меня душит, и я хочу придать ей другое направление, — поступить, как травматолог, который ломает неправильно сросшуюся кость, чтобы выправить ее.