Хулиану эта слава тоже была на руку. Укрепилась его двойственная репутация: с одной стороны, талантливый и эрудированный литератор, с другой — грубиян хорошенько-подумайте-гребаные-критики-прежде-чем-до-меня-докапываться-а-то-ведь-начищу-мандаринку-то (знали бы эти критики, как он потек, когда ему пригрозил Крыса). Хулиана стали считать выдающимся защитником культуры и даже вроде бы выдвинули кандидатом в сенаторы от какой-то захудалой партии.

И тут раз — факин серпрайз! На культурные мероприятия записалось больше народу, чем на спортивные. Меньше на бокс, чем на чистописание. Пришлось даже увеличить группы и проводить занятия вдвое чаще. Согласно распоряжениям Педро, преподавателям платили вчетверо больше по сравнению с частными университетами. За ваши деньги — хоть звезды с неба, а когда в кошельке не пусто, тогда и педагогический талант расцветает.

Хосе Куаутемок с самого начала верховодил. Главный по тюремным гуманитарным наукам. Он уговорил своих крокодилов-корешей записаться в литературную мастерскую. Некоторые приссали, сказали, мол, пишут хуже дошкольника. «Без паники, дорогие мои рептилии, — ответил им Хосе Куаутемок. — Всем по Хемингуэю, как вы пишете. Тут главное — вытащить наружу то, что вас гложет изнутри».

Хосе Куаутемоку в кайф было снова читать свои тексты вслух, на публику. Получается, он делал как раз то, для чего и нужно писать. Писать, чтобы делиться, чтобы бросать вызов, чтобы провоцировать. Писать, чтобы бунтовать. Писать, чтобы самоутверждаться. Писать, чтобы не сойти с ума. Писать, чтобы ухватывать. Чтобы укреплять. Чтобы успевать. Писать, чтобы не умирать все время. Писать, чтобы выть, чтобы лаять, чтобы кусаться, чтобы рычать. Писать, чтобы вскрывать раны. Писать, чтобы заживать. Писать, чтобы исторгать, чтобы очищать. Письмо как антисептик, антибиотик, антиген. Письмо как яд, отрава, токсин. Писать, чтобы приближаться. Писать, чтобы удаляться. Писать, чтобы открывать. Писать, чтобы теряться. Писать, чтобы находиться. Писать, чтобы бороться. Писать, чтобы сдаваться. Писать, чтобы побеждать. Писать, чтобы погружаться. Писать, чтобы всплывать на поверхность. Писать, чтобы терпеть кораблекрушение. Писать ради кораблекрушения. Писать ради потерпевшего кораблекрушение. Писать, писать, писать.

Зэки начали передавать тексты из рук в руки. Читали их собравшись. Первый кружок, потом второй, потом третий. Так они яснее видели себя. Что у них, блин, болело, чего они, блин, боялись, какая слюнка надежды вытекала у них изо рта.

С наркопубликой проблем вообще не возникало. Шеф, которого посадили на место Крысы, был из грамотных. Он отучился почти два курса по специальности «Коммуникации» в одном частном университете в Тихуане и даже читал пару книжек Хулиана. Сам он на мероприятия не ходил, но не мешал и не угрожал. Дон Хулио, погоняло Текила. Лет сорок, выходец из среднего класса, родом из Энсенады, в нарко подался, когда они с однокурсниками решили, что будет по приколу поработать киллерами на капо. Они жаждали улета, эйфории, им наскучил куцый мирок, где были только упаковки пива, гламурные фифы, вечно один и тот же кабак, косяки да шопинг в Сан-Диего. В итоге дон Хулио один из всех не оказался в шести футах под землей. Девятерых товарищей, которые вместе с ним вошли в дело, накормили свинцом, когда им не исполнилось и двадцати шести. Он ловко лавировал между разными картелями и в конце концов прибился к главному — к «Этим». В Восточную тюрьму Текила прибыл мотать всего шесть лет за торговлю наркотиками, хотя лично успел положить человек сорок. Он был известен как один из самых жутких убийц, хотя его невеста отзывалась о нем в выражениях типа «самый милый и внимательный мужчина на свете». В бизнесе, где основными словами были «пидор ебаный» и «пиздец тебе, уебище», он ни разу не позволил себе выругаться. Крайне вежливо объяснял своим жертвам, по какой причине он собирается их убить, а потом палил прямо в глаза. Его спокойствие и манеры английского лорда наводили ужас даже на таких же отъявленных головорезов, как он сам.

Культурный проект цвел и пах. В киноклубе крутили фильмы разных жанров, от победителей Каннского фестиваля (ясен-красен, без картин Эктора не обошлось, куда там) до тюремной классики (куратором выступал все тот же Эктор): «Полуночный экспресс», «Крутая добыча», «Все или ничего», «Мотылек», «Побег из Алькатраса», «Побег из Шоушенка», «Вальсирующие», «Пожизненное заключение», «Пророк», «Карандиру», «Хладнокровный Люк», «Брубейкер», «Поезд-беглец». Заключенные в дни тюремных фильмов набивались в кинозал, как сардины в банку, и отрывались по полной. «Вон тот ушлепок на Пениса нашего похож», «Да отымей его уже, козлина!», «Вмажь ему в бубен!» — вопили они в экран.

После показа Педро и Хулиан устраивали обсуждение фильма. Подосланный директором тюрьмы наушник мотал на ус, что там говорили. «Жратву получше требовать начнут, про это фильм был» или «А теперь команду по американскому футболу им подавай». Бздливые чиновники время от времени пытались запретить те или иные фильмы, книги, спектакли, но Педро мгновенно подключал свои связи, и вскоре раздавался звонок от помощника координатора ассистентов канцелярии личного секретаря президента. А в мире политического естественного отбора выживает тот, от кого пахнет администрацией президента, а не несет тюрягой.

Никогда не забуду то воскресное утро, в которое ты отвез нас в гости к одному твоему хорошему другу. Мы спросили, зачем мы туда едем; ты сказал: «На детский праздник». В передней резвилось с десяток белокурых детишек. Нам навстречу вышел человек: «Добро пожаловать, Сеферино!» Ты сказал нам: «Познакомьтесь, это Симон Абрамович». И тут Симон Абрамович сделал то, чего остальные твои друзья никогда не делали. Он наклонился так, что его лицо оказалось на одном уровне с нашими лицами. «Очень приятно», — сказал он и пожал нам руки.

В то утро, должен тебе признаться, я отлично провел время. Поначалу мы с Хосе Куаутемоком чувствовали себя немного скованно. Остальные дети, казалось, были давно знакомы между собой и смотрели на нас косо. Но по наущению отца маленькие Абрамовичи вовлекли нас в свои игры. Звали их непохоже на наших одноклассников: Хакобо, Даниэль, Абраам, Давид. Мы играли в прятки, в футбол, разбили пиньяту. Под конец мы уже считали их своими лучшими друзьями и умоляли тебя пригласить их теперь к нам.

По дороге домой ты рассказал нам, что они евреи и что это удивительный народ. «Нам бы всем у них поучиться, — веско произнес ты. Веками их жестоко преследовали за их обычаи и веру, но они все равно добились высочайших успехов в интеллектуальном труде, и не только. — Мир менялся благодаря евреям».

Тогда, мальчишками, мы не очень-то понимали, кто такие евреи, но со временем осознали их роль в производстве знания и развитии критического мышления. Классические работы Маркса, Фрейда, Эйнштейна укрепили нас в убеждении, что евреи дали миру невероятно много.