– Все в порядке, – промямлила Люда и отступила.

– Прошу прощения, – генерал смущенно убрал руки за спину, – мышечная память. Столько раз приходилось дочку из снега вынимать, вот и сработало.

Люда повторила, что все в порядке, и посмотрела на детей. Битва была в разгаре. Автоматчики укрылись за деревьями, а младший безжалостно наводил на них трубу.

– Да, – засмеялся генерал, – вручили детям оружие, и сразу они забыли, что братья. Вот природа человеческая, вроде миру мир, а дай ты ребенку на выбор лопату или автомат, что он возьмет? Уж явно не лопату. Вы точно не ушиблись?

– Точно. А вы, простите, почему ушли? Что-то случилось?

– Все в порядке, просто я не выдержал напора благородства. Вот уж не ожидал, что у Аньки такая душная родня. Мать-то, царствие небесное, милейшая женщина была… А тут вдруг эта бабка жуткая, будто выпала из дворянского гнезда и ударилась головой.

– Это моя родная бабушка.

– Ой, да? Простите, пожалуйста, не знал.

– И нисколько она не жуткая.

– Конечно-конечно! Просто я никак не думал, что вы тоже родственница. Решил, что вы подруга Ани.

– Нет, я ее троюродная сестра. И моложе на пятнадцать лет, – зачем-то уточнила Люда.

– Да, что-то я сегодня раз за разом в десяточку кладу, – вздохнул генерал.

– Ничего страшного. Когда Аня представляла вас гостям, я занималась цветами, отсюда это маленькое недоразумение.

– То есть вы не сердитесь?

– Нет. Если вы поверите, что бабушка у нас хорошая.

– Да я в этом и не сомневаюсь. Только новость о победе большевиков как-то медленно до нее доходит. Все-все! – Генерал сделал серьезное лицо, хотя даже в неверном свете фонаря Люда видела, как его тянет расхохотаться. – Вы должны меня извинить, хотя бы из-за моего скромного пролетарского происхождения.

– Я не сержусь, честное слово.

Люда хотела добавить, что он переменит свое впечатление о бабушке, когда познакомится с ней поближе, но вовремя осеклась, сообразив, что это уже навязчивость. Тем временем дети, осознав бесперспективность лобовой атаки, залегли в снег и поползли по-пластунски, обходя крепость с флангов.

Это было уже слишком, и Люда поняла, что пора по домам.

Сначала они проводили чужого мальчика, где мама с таким же суровым лицом, как у сына, прямо на лестнице стала доставать из его одежды такие большие куски снега, что создалось впечатление, будто ребенок целиком из него и состоит, потом отправились к Анютке. Младший сын то ли в самом деле устал, то ли сделал вид, но в итоге генерал посадил его себе на плечи, откуда он высокомерно взирал на чернь и так энергично болтал ногами, что с левого валенка слетела галоша. Старший шел впереди с автоматом на изготовку, и Люде на секунду стало приятно от мысли, что со стороны они смотрятся, как дружная семья. И немного неловко, будто она украла у кого-то эту секунду.

Родители в принципе остались довольны вечером у Анютки. В том, что Вера понравилась потенциальному жениху, никто не сомневался, она выглядела отлично и вела себя именно так, как нужно, чтобы поразить в самое сердце человека с единственной извилиной в голове, и то эта извилина не что иное, как мозоль от фуражки.

Немного смущала кандидатура избранника, бабушка сразу определила его в грубые и тупые мужланы, мама возразила, что поскольку Вера очень умная, даже слишком умная для женщины, то ей, по закону единства и борьбы противоположностей, как раз нужен муж смелый и тупой. Папа благоразумно сохранил нейтралитет, заметив, что, как бывший старшина и нынешний сугубо гражданский человек, в принципе недолюбливает генералов. Конечно, ему бы не очень хотелось, чтобы в семью вошел такой недалекий и дурно воспитанный человек, но что поделаешь, других сейчас нет. Отрицательная селекция, устроенная большевиками, свое дело сделала.

Мнения Люды никто не спрашивал, и она промолчала о своем маленьком приключении с генералом. Оно, конечно, ничего не значило и никуда не вело, но это было первое в жизни ее собственное воспоминание, не разделенное ни с кем, даже с бабушкой, которой она поверяла все.

Естественно, Люда не питала никаких романтических надежд, просто было приятно иногда о нем подумать, вспомнить, как он отряхивал ее пальто своей перчаткой, как смеялся над своими неловкими промахами, и чтобы при этом никто не объяснял ей, что генерал имел в виду на самом деле.

Люда искренне желала Вере успеха, хотя становилось немного грустно оттого, что сестра уедет жить в Москву, к месту службы мужа. Конечно, они и в детстве не были лучшими подругами, слишком разные характеры, разные интересы, да и разница в пять лет долго давала о себе знать. Вера жила ярко, на острие событий, а Люда смирно сидела в своей мышиной норке, какая тут дружба, но старшая сестра всегда заботилась о ней, выручала в трудные моменты, даже покрывала мелкие грешки младшей, за что ей влетало еще посильнее, чем Люде непосредственно за грешок. Однажды летом бабушка уехала в санаторий, а родителям предложили экскурсию в Пушкинские Горы, где они давно мечтали побывать. Сестры остались дома одни, и Вера, учившаяся тогда на третьем курсе, устроила дома небольшой прием. Ничего предосудительного, никаких оргий, просто сокурсники попили чаю с тортиком и одной бутылкой вина на пятерых, весело поболтали и разошлись. Загвоздка состояла в том, что Вера выкрутила светскость на максимум и подала чай в дорогом фарфоровом чайнике, а не как обычно. Люду честно приглашали к столу, она отказалась сама, зная, как обременителен посторонний человек в теплой компании, поэтому никакой обиды не чувствовала. Тем более что тортика ей оставили целых два кусочка, один из них с центральной розочкой.

Когда гости ушли, она с удовольствием помогла Вере прибраться, помыла прекрасный чайник, поставила на стол, чтобы позже вытереть и убрать, и тут какой-то черт дернул ее освежить плиту. Увы, сработал непреложный закон природы, гласящий, что холодная крышка на кастрюле выглядит точно так же, как и горячая.

Поскольку Люда сидела у себя в комнате, то не знала, что девочки варили глинтвейн, и схватилась за чугунный диск, лежащий на конфорке для более равномерного нагревания сковороды, голыми руками.