Он оказался таким горячим, что она рефлекторно отбросила его, чертов диск пролетел по столу и ударил прямиком в чайник.

Люда замерла в ужасе. Прибежавшая на звон Вера тоже замерла. Сестры почувствовали ледяное дыхание неминуемой гибели как никогда близко.

– Это я виновата, – сказала Вера, – взяла без спросу, мне и отвечать.

– Но разбила-то я, – промямлила Люда.

Тут они отважились посмотреть на масштаб разрушений, и сквозь грозовую тучу безысходности пробился робкий луч надежды. От соприкосновения с диском чайник непостижимым образом остался цел, если не считать мощной пробоины ниже ватерлинии. Но если повернуть другой стороной, то ее было совершенно незаметно. Вооружившись тюбиком клея «Момент» сестры поставили на место крупные осколки, а сам чайник водрузили на верхнюю полочку буфета пробоиной к стене. Чай из красавца все равно почти никогда не пили, а пыль тоже никто кроме Люды туда не лазал вытирать. Так чайник прекрасно себе простоял пару лет или даже больше, но потом правда все-таки вскрылась.

Бурю, устроенную родителями, Люде до сих пор было страшно вспоминать. Мама с бабушкой разводили их по разным комнатам, выбивали признание, буквально как полицейские в американских детективах, которые Вере иногда давали почитать в издательстве. Но сестры держались стойко и не выдали друг друга, поэтому дыра в чайнике так и осталась для родителей непостижимой загадкой наподобие Стоунхенджа.

В общем, на Веру всегда можно было положиться, и Люда надеялась, что с годами разница в возрасте сгладится и они станут настоящими подругами, будут проводить вместе много времени, и в конце концов она, если так и не встретит своего счастья, найдет приют в Вериной семье. Но если счастье Веры в Москве, то ничего не поделаешь.

Только время шло, а генерал никак не давал о себе знать. Хуже того, не объявлялась и Анютка. Вера не подавала виду, но Люда чувствовала, что она тяжело переживает это поражение, и мучилась, что никак не может помочь. К сожалению, ситуация была из серии, когда, что ни делаешь, сделаешь только хуже…

Тут из больничных ворот вышла Варя, и Люда очнулась от воспоминаний.

– Ну как он?

– Да как обычно, – пожала плечами Варя, протягивая Люде пухлый конверт, – бодр, свеж, полон сил. Так говорит, по крайней мере, а что там у него на душе творится, поди знай. По тебе очень соскучился, говорит, все бы отдал, лишь бы повидаться.

Они сели в машину. Люда на секунду заглянула в конверт, выхватила глазами «целую тебя всю», покраснела и быстро спрятала письмо в сумочку. Было неловко читать такое рядом с его дочерью.

– Слушай, а может, ты все-таки к нам переедешь? – спросила Варя, выруливая на дорогу. – И мне веселее, и папусе спокойнее.

Люда молча покачала головой.

– Правда, Люд, – не отставала Варя, – ведь, если бы вы успели расписаться, ты бы у нас жила, правда?

– Наверное…

– Ну и вот! У вас как раз тот случай, когда штамп в паспорте ничего не меняет, папа тебя считает своей женой, а я могу даже мамой называть, если хочешь. Давай, переселяйся, обживай его комнату, пока тебе дома весь мозг не сожрали.

– Варя, ну что ты говоришь! Никто мне мозг не жрет!

– Ну да, ну да…

– Не жрет, – повторила Люда.

– Ладно. Но все равно нам с тобой вместе лучше будет.

– Конечно, лучше, Варечка. Поверь, я бы очень хотела к тебе переехать, но я просто не имею права так поступить со своими родителями. Я и так уже причинила им много горя.

* * *

Немного волнуясь, поднимаюсь по темной лестнице со щербатыми ступенями к огромной двустворчатой двери, которую красили столько раз, что она стала похожа на географическую карту. Наверху есть небольшое окошечко, но оно так высоко, что в него не заглянуть. На косяке несколько табличек с трудноразличимыми фамилиями, но звонок всего один, и я, согласно инструкции, нажимаю на него дважды.

Регина Владимировна открывает почти мгновенно. Синее платье в белый горошек делает ее моложе и проще. Я протягиваю бутылку красного вина.

Лицо начальницы смягчается от улыбки:

– Как в старые добрые времена студенчества.

Я тоже улыбаюсь, вспоминая, как мы с подружками пили и проклинали парней, которые не хотели в нас влюбляться.

– Что ж, Татьяна Ивановна, милости прошу!

Пройдя по широкому светлому коридору, мы оказываемся в комнате, огромной, как спортивный зал, в два окна. С потолка свисает люстра, на которой с комфортом могли бы повеситься пять человек, не мешая друг другу.

– Сорок квадратов, – улыбается Регина Владимировна, с удовольствием наблюдая мое изумление, – раньше мы жили тут вдвоем с мамой, а теперь я одна. По нормативам ни о каких очередях на отдельную квартиру могу даже не мечтать. Но это и хорошо, мне нравится простор, а к коммунальному быту я привыкла. Кухней почти не пользуюсь, вот сегодня только благодаря вам встала к плите впервые за бог знает сколько времени.

Она показывает в простенок, где стоит небольшой круглый столик, покрытый старинной льняной скатертью с вышивкой ришелье и уставленный явно антикварной посудой. В этой комнате, кажется, ничего нет современного, кроме монографий по специальности. Даже пишущая машинка на массивном двухтумбовом столе с ножками в виде львиных лап черная, с круглыми клавишами.

На стенах фотографии, частью черно-белые, частью от старости приобретшие цвет охры, на некоторых лица совсем побледнели, словно люди медленно и безмолвно отступают во тьму времен.

Я вижу женщин в высоких прическах и платьях, заколотых у горла камеями, мужчин в сюртуках, один из которых поразительно похож на Николая Второго, возможно из-за таких же бороды и усов. Мне интересно, но я чувствую себя еще не вправе расспрашивать Регину Владимировну. Может быть, потом, если мы подружимся по-настоящему.