С годами она приноровилась ходить в обносках, для этого достаточно было притвориться невидимой. Раз она на себя внимания не обращает, то и на нее никто не смотрит, ведь так это работает, верно? Прошмыгнуть от дома до работы и обратно, и никто не видел стоптанных сапог и посеченных обшлагов пальто. Это в школе над ней смеялись, а тут-то в метро едут взрослые люди, которым до чужой одежды никакого дела нет.

Прекрасный метод, но что-то подсказывало Люде, что с генералом он не сработает. Так же глупо было надеяться на то, что внезапная любовь настолько поразила его сердце, что он готов простить объекту своей страсти любую придурь, даже склонность одеваться из ближайшего помойного бака. Такое бывает только в сказке про Золушку, а в реальности Лев видел ее всего два раза в жизни, перебросился дай бог если сотней слов, поэтому может испытывать к ней только романтический интерес. Пусть сильный, пусть приятный, но это всего лишь интерес, а не глубокое чувство. И если существовал лучший способ погасить этот интерес, чем неряшливый внешний вид, то Люде он был неведом.

Она мало еще знала о характере Льва, но он был генерал, а не поэт, значит, точно не разглядит за разбитыми сапогами возвышенных духовных исканий. Ему хочется отношений с нормальной девушкой, а не с чокнутой. Еще подумает, что она пьяница, пропивает зарплату, поэтому и не может купить себе нормальную одежду.

Был вариант попросить у Веры, она не жадничала, давала свои шмотки поносить, но Люде казалось это неправильным, вроде того, как сжечь лягушачью кожу.

Люда терпеть не могла врать, поэтому честно отсидела на кафедре до последнего студента, чтобы ее ложь про дополнительные вечерние занятия хоть отчасти стала правдой. Заодно проверила все свои контрольные и контрольные Нины Федоровны, чем заслужила горячую благодарность старушки и чуть теплый чай с куском вафельного тортика.

И вот удивительно, по дороге домой она уже не могла притворяться невидимкой. Почему-то больше не спасало чувство, что ее нет и никто ее не замечает. Стоя в вагоне метро, она впервые осознала себя не как пару глаз в пространстве, а как физический объект, и принимала все направленные на себя взгляды, которых, кстати, оказалось не так-то уж и много, а презрительных и того меньше.

Дома Люда занялась своим туалетом. Демисезонные сапоги удалось привести в божеский вид с помощью килограмма крема и получаса яростной работы щеткой. С пальто дело обстояло сложнее. Разложив оба на своей кровати, Люда долго взирала на них из позы Наполеона, но так и не решила, которому отдать пальму первенства, зимнему или демисезонному. Оба были хороши.

Она уже почти решила, что откажет Льву в свидании, останется одинокой, но не униженной и не побежденной, как в комнату к ней заглянула Вера.

– Что делаешь?

– Вот, смотрю, какое пальто поприличнее. Ты как думаешь?

Вера задумалась.

– Да оба такие, что немцам страшно показывать, – вынесла она вердикт, – а что вдруг за внезапные сомнения? А? Уж не на свидание ли вы собираетесь, мадемуазель?

Люда призналась, что да, есть такое, но кто ее пригласил, не сказала. Формально она не делала ничего плохого, но смутно подозревала, что это не совсем так.

– А кавалер тебя еще не видел в полном блеске? – спросила Вера, брезгливо, двумя пальчиками переворачивая пальто.

Люда сказала, что нет, не видел.

– Да, беда… Хочешь, возьми мою куртку? Или дубленку возьми, она тебе даже больше пойдет.

– Спасибо, Верочка, но я в ней буду как ворона в павлиньих перьях.

Вера засмеялась:

– Я думала, у нас только бабушка придерживается школы мысли, что дубленки поразительно вульгарны.

– Нет-нет, Верочка, я так не думаю, просто где я и где дубленка.

– Ну да. Не твой стиль. Слушай, а давай тогда я тебе подарю мое серое убожество!

– Неудобно…

– Да я его ни разу не надевала! Оно страшное, конечно, как атомная война, но все же не лохмотья.

Вера убежала, чтобы через секунду вернуться с унылым изделием фабрики «Большевичка», похожим на гроб с меховым воротником. Негнущееся это пальто было подарено ей на Новый год бабушкой, чтобы одумалась и перестала носить такие порождения дьявольской мысли, как дубленка и болоньевая куртка «попугайской» расцветки.

– Ну вот, как влитое, – Вера застегнула на Люде пуговицы и подергала за подол, – даже стильно. У тебя же есть большой длинный шарф? Намотай его попышнее, и при первой же возможности расстегнись, авось кавалер ничего и не заметит.

– А что скажет бабушка?

– А бабушка скажет, что у нее две внучки, одна вульгарная хамка, а вторая чудесная девочка с хорошим вкусом, – засмеялась Вера, – колготки новые дать?

Люда энергично кивнула.

– Черные или светлые? Есть еще цвета мокко, для себя берегла, но раз у тебя настоящее свидание… Хотя ты же платье свое шелковое наденешь? Тогда тебе светлые лучше подойдут. Еще знаешь что? Вы куда пойдете? По улице болтаться или в приличное место?

– Не знаю еще.

– Если в приличное, возьми мои немецкие лодочки, переодень, а то будешь топать в сапогах, как доярка из колхоза. Да… – Вера прищурилась, и посмотрела на нее так, как художник смотрит на неоконченное полотно, – я бы тебе еще советовала в парикмахерскую сходить, но ты ведь не решишься. Бигуди хотя бы на ночь накрути.

На следующее утро Люда проснулась с чувством, что это все ей приснилось, и генерал, и предстоящее свидание, и воодушевление Веры, с которым она наводила на нее красоту. Но бигуди на голове были вполне реальны, и серое пальто – тоже.