– А мне удивительно, как вы не видите, – фыркнула она, – у каждого свое восприятие мира. Ладно, папусь, раз клиент требует, давай прикинем…

– Нет-нет, я всецело доверяю вашему профессионализму! – воскликнул папа.

Варя приставила к стене дрель, страшно оскалилась и с бешеной скоростью закрутила ручку.

– Тяжелая мужицкая праця, – вздохнул Лев, придерживая стремянку, которая от Вариных энергичных движений скрипела и угрожающе подрагивала, – но что поделаешь, приходится вкалывать самой, когда твой отец не рожден для мирной жизни и созидательного труда.

– Во-во, – Варя энергично сдула упавшие на лицо тонкие волосы, – ни малейших полезных навыков в быту и народном хозяйстве.

Лев покрепче взялся за стремянку:

– К сожалению, есть такая профессия – убивать людей.

– И погибать самому, – буркнула Варя.

– Не бойся, дочь, генералов на войне редко убивают. Убивали бы почаще, так и войн было бы поменьше.

– Полку давай.

Лев поднял полку над головой, и Варя насадила ее на крепления:

– Ну что? Ровно?

Папа отошел к противоположной стене и прищурился:

– Идеально.

Варя вновь вгрызлась дрелью в стену с такой яростью, что Люде самой захотелось попробовать.

Работа у Вари спорилась, и не прошло и часа, как все четыре полки висели на стене, радуя глаз идеальной симметрией.

– А давайте-ка мы с вами, Лев Васильевич, тоже сделаем одно настоящее мужское дело, – улыбнулся папа, – выпьем коньячку.

– А давайте.

– А барышням чайку с конфетками.

Папа достал из шкафа коробочку финских конфет, которая была отложена на подарок для кого-нибудь важного, и Люде стало очень приятно, что он решил потратить эту стратегическую коробку именно на Варю.

Лимон был уже нарезан, чай заварен, коньяк разлит по пузатым бокалам, за окном сгустилась темнота, в которой раскачивался одинокий фонарь, Варя взахлеб рассказывала о своем кумире – курсанте Военно-медицинской академии Яне Колдунове, который умеет все, хоть еще совсем молодой, всего на курс старше, и больше всего на свете она хочет стать такой же, как он.

– У вас обязательно получится, – улыбался папа, а Лев потихоньку подмигивал Люде из-за своего бокала.

Это оказался удивительно хороший вечер. Последний хороший вечер дома.

В нем крылось еще одно тайное, но драгоценное воспоминание. Впервые Люда за образом отца увидела человека, не строгого, справедливого и мудрого наставника, а такую же простую душу, как она сама, со всеми сомнениями и слабостями, и тогда ей на миг показалось, что скоро они смогут общаться не как отец и дочь, а как два равных, любящих друг друга человека, почти так же, как Лев общается со своей Дщерью.

Они с папой тогда будто продышали окошечко в морозном узоре на стекле и ясно увидели друг друга, но вскоре это окошечко вновь подернулось льдом, и теперь уже навсегда.

* * *

Корниенко снова моет в коридоре пол. Я останавливаюсь возле сестринского поста, якобы проверить назначения, а сама украдкой вглядываюсь в него, стараясь уловить признаки грядущего распада.

Нет, внешне все как обычно. Свежая стрижка, чисто выбритое лицо, белоснежная майка. Мне даже интересно, как он добивается такого эффекта, стирая свое белье в умывальнике под краном?

– Мы ему пурген даем, – просвещает меня сестра.

– Зачем?

– Так это фенолфталеин, лучший отбеливатель. На пару часов замочили, и все.

– Надо же, не знала… Век живи, век учись.

Хочу попросить таблеточку для эксперимента, но решаю все-таки купить в аптеке. Завтра посмотрим, получится ли у меня поразить коллектив сияющим белизной халатом.

Корниенко сгибается почти пополам, далеко ныряя шваброй под жестяной шкаф со всякой медицинской дребеденью, добросовестно там шурует и выпрямляется, отирая пот со лба. Даже сквозь румянец от интенсивной физической работы заметно, что лицо его потихоньку приобретает тот оттенок нездоровой бледности, который бывает у людей, подолгу не выходящих на солнце. Сейчас самое упоительное время года, воздух пронизан солнцем, напитан им даже в ненастные дни, повсюду разносится аромат сирени и других цветов, названия которых я не знаю, молодая зелень полностью покрыла жухлые прошлогодние травы и запестрела распускающимися бутонами… Так хорошо на улице, что грешно сидеть в четырех стенах даже по долгу службы, но бедняга Корниенко довольствуется часовыми прогулками в закрытом дворике, да и то не каждый день. Выводить некому.

Перехватив мой взгляд, он улыбается, я улыбаюсь в ответ. Он возвращается к своей швабре, я прохожу мимо. Мы молчим не потому, что нечего сказать, просто и так все ясно.

Накануне я принесла ему почитать «Зверобоя» Фенимора Купера, Корниенко не уследил, соседи по палате стащили ее и разобрали на туалетную бумагу. Что ж, дело житейское, я умею грамотно расставлять приоритеты, поэтому не сержусь. Тем более «Войну и мир» соседи оставили, значит, с художественным вкусом у них все в порядке. Думаю что-нибудь еще принести ему из домашней библиотеки. Корниенко признался, что сроду не читал художественной литературы и не понимал, зачем она вообще нужна, а теперь до него дошло, что это последний рубеж перед сумасшествием.