— Пригодилось значит тебе грамота? — сделал я свои выводы. — А помнишь, как морды кривили, когда я велел всем казакам в местах в конвое отказывать, кто грамоте не обучен?

— Как есть пригодилось, — снова топорщил богатые усы казак. — А того пуще прокламакции эти бунтовские пригодились.

— Вот как?

— Народишко, кто грамоте не обучен, нам бумаги те тащили. А нам и в радость. Больно уж бумага подходящая для самокруток…

— Ай, молодец, — обрадовался я. — Но вы тут, раз меня охранять прибыли, людей моих не обижайте. А те и чаем и сахаром с плюшками с вами поделятся. Верно?

— Не извольте беспокоиться, ваше высокопревосходительство. Тот же час все организуем. И место для отдыха тоже.

Голос был незнаком. Но у меня в канцелярии, с тех пор, как ею стал заведовать Толя Куломзин, много новых лиц появилось. А вот инициативность незнакомца мне понравилась. Нужно, обязательно нужно таких активных отмечать и продвигать.

— Кто таков? — поинтересовался я у чиновника. Слегка за тридцать, не особенно богаты и расшитый мундир. Обычное русское лицо. А глаза умные. И какие-то… лихие. Веселые. Задорные. С хитринкой, что ли. Интересный персонаж.

— Надворный советник Лазарев, Николай Артемьевич, — коротко поклонился тот. — При его превосходительстве, Анатолии Николаевиче Куломзине по особым поручениям служу.

— Отлично, — улыбнулся я. — Прими, Николай Артемьевич, на себя ношу сию — пока не кончится эта котовасия с террористами, возьми на себя опеку над нашими защитниками. Анатолию Николаевичу доложишь, что я временно тебя у него отниму. А как справишься… подумаю, куда лучше твои таланты применить.

— Благодарю, ваше высокопревосходительство. Не подведу.

Я кивнул, и вошел, наконец, в свой кабинет.

Он выглядел… разочаровывающим. Обычным. Ничуть не изменившимся. Знакомым настолько, насколько может быть знакома собственная ладошка. И это было странно. Что-то же должно было измениться за те месяцы, пока меня здесь не было! Не может же такого быть, чтоб за столь долгое время здесь вообще ничего не происходило!

Сел за стол. Принялся выкладывать из принесенного с собой саквояжа «трофеи»: исписанные, исчерканные блокноты, листы проектов новых законов или поправки к существующим. Револьвер — старый друг.

И вдруг поймал себя на мысли, что совершенно не хочется работать. Что сердцем и душою я все еще там, на Фонтанке, рядом с детьми, новорожденной дочуркой и Наденькой. Хмыкнул сам себе. Старею? Расслабился в поездке. Принял, наконец, мысль, что я один из высших вельмож империи. Что и так уже столько всего сделал для страны, сколько не один десяток иных соотечественников за всю жизнь не сотворят.

Чуть не поддался. Не смалодушничал. Не велел подавать экипаж, и не вернулся домой. «Спас» меня присланный вдовствующей императрицей дворцовый служащий. Мария Федоровна изволила меня видеть сегодня в час пополудни. И пусть Дагмар уже не супруга правящего императора, и не имеет того влияния, которое имела при Никсе, игнорировать приказ — приглашение я все же не мог. Она, хоть и вдовствующая, но императрица. А я — всего лишь чиновник у империи на службе.

Время до обеда пролетело достаточно быстро. Выяснял, кто из министров уже на службе, писал и рассылал посыльных. Заслушивал доклады столоначальников, и раздавал ценные указания. Развлекался сам, и не давал заскучать подчиненным. Все, как всегда. Будто и не уезжал никуда…

* * *

Когда ходишь мимо шедевров мировой живописи каждый день, в конце концов, наступает момент, когда перестаешь их замечать. Творения великих мастеров сливаются в один привычный, сто раз виденный, обыденный фон. Внимание же привлекают лишь изменения. То, что выбивается из привычного. Вот, например, как ребенок, сидевший на банкетке напротив Тициана…

— Ваше императорское высочество, — поклонился я. — Могу ли я иметь честь проводить вас к матушке?

— Пожалуй, — поджал губы Александр Николаевич. Мальчик, которому, волею Господа, суждено вскоре стать императором российским Александром Третьим. — Однако, не станем спешить. У меня есть несколько вопросов, на которые, знаю, вы знаете ответы.

— Весь к вашим услугам, Александр Николаевич, — улыбнулся и еще раз поклонился я. — Отчего же только я? Вокруг вас довольно вельмож, которые почтут за счастье ответить на любые ваши вопросы.

— Ах, ваша светлость, — с необычайной для ребенка серьезностью всплеснул руками наследник престола. — Они все считают меня слишком маленьким. Понимаете? Ребенком. И все их объяснения… Они говорят так, словно мне три года.

— Понимаю, — кивнул я, легко приноравливаясь к неспешному шагу будущего государя.

— Скажите, Герман Густавович, — внимательно на меня посмотрев, выдал, наконец, Александр. — Верно ли что Гера говорит? В скорости будет война?

— Верно, Александр Николаевич, — признал я. — Если Британия уже сейчас ввяжется в войну с кайзером, то очень скоро.