И все невзгоды ее дома как никогда укрепили в Х решимость стать женщиной с острова…

Остаться без дома, без резиденции на острове – хотя Робер любезно предложил ей кровать у себя в уголке, – без средств, со своим отчаянием на виду у всех, раздетой – не было ли это для Х действительно шансом, возможностью освободиться от своих эмоций, особенно – если смотреть в корень – от личной эмоциональной вовлеченности в свой проект дома, вовлеченности, которая, конечно, поддерживала ее много месяцев, но была убийственна – в буквальном смысле слова? Как если бы несчастье с домом обозначило переломный момент в ее жизни. До сих пор у нее было достаточно воли – и иллюзии насчет собственной смерти, – чтобы с желанием совершенствовать свое место в обществе, вкладываться в работу, в семейную жизнь, и чтобы построить дом как символ того, что жизнь удалась. Не началась ли теперь для нее новая фаза, в корне иная, в которой, вместо того чтобы давать гарантии обществу, она стремилась просто быть собой? Это было одновременно проще и ценнее. Побыв всего лишь частицей на орбите чужой системы, не становилась ли она центром новой системы – своей?

В самом деле, авария бойлера положила для Х начало глубоким переменам – можно сказать, целительным, – в ее личности и в ее жизни.

Х приписала этот феномен солнцу. Тому, что алхимики в старину называли opus solis, творение солнца… Она сравнила подспудную, невидимую работу, совершившуюся в ней, с прорастанием зерна, которое происходит глубоко под землей, в темноте и зимнем холоде: это же чудо, которому нельзя ни посодействовать, ни помешать; в одно прекрасное утро – в частности благодаря солнцу – пробьется новенький зеленый побег, обещание высокого растения. Ее нагота напоминала Х, что главное скрыто от глаз.

До сих пор Х почти не занималась прилегающей к ее дому местностью. Как ни странно, она о ней даже не думала. Годами была сосредоточена на постройке и совсем забыла об участке, отложив на потом цветочные клумбы, посадку кустов и деревьев. Парадоксально, что и говорить, настолько в этой голой местности строение было неотделимо от зеленого ларца, от обрамляющего его сада.

В эти месяцы, когда дом для нее был заказан – двери и окна опечатали, – Х много занималась участком, обдумывала, рисовала, обустраивала, засаживала, превращала в сад. Чтобы заняться садом, так сказать, автономно, ради него самого. И это оказалось очень увлекательно.

Она замыслила свой дом целиком и полностью обращенным к людям – еще не вполне законченный, он так и не исполнил эту функцию гостеприимства и открытости, но Х не теряла ее из виду. Работая над участком, она поняла, что сад еще отчетливее, чем сама постройка, обращен к внешнему миру. Не только чтобы принимать этот мир – сад мог быть местом отдыха или приятных прогулок, – но и чтобы дарить миру прекрасное зрелище природы, заигравшей новыми гранями благодаря труду садовника. Сад мог стать настоящим чудом. Позже она соберет на эту тему еще сотни клише.

Окунаясь в природу, подчиняясь ритму времен года, диктату состава почвы, силе ветров и режиму дождей, Х столкнулась при создании своего сада с ограничениями куда более жесткими, чем при постройке дома. Надо было поладить с географией и геологией, с кислотностью почвы и морским воздухом, смиренно подчиниться их законам, склониться перед их силой, плыть по течению, признав, что не все в ее власти, при любых обстоятельствах. В общем, освободиться от своего «я», от иллюзии, что воля всесильна, – иллюзии, которую поддерживают архитектура и строительство, едва ограниченные сопротивлением материалов, – сдаться, чтобы покориться законам природы – и внутренним проявлениям глубинного «я». И тогда, быть может, после долгого, упорного труда посчастливится, если соединятся силы земли и силы души, открыть за действительностью реальность, онтологический мир за миром видимым, мир разума за миром смыслов. Сад был деятельностью революционной – и спасительной.

Будучи абсолютной самоучкой, Х задумала свой сад так, чтобы он был красив во все времена года, а ухода требовал самого простого, без химических удобрений. Главной ее заботой была гармония. Она хотела возможности пойти куда угодно, в какое угодно время года, и, поворачиваясь во все стороны, любоваться сценами, перспективами, радующими глаз ансамблями. На возвышенности, открытой всем ветрам, на берегу моря это была амбициозная задача. Добиться своего она могла одним только способом: смешать амбиции со смирением. Довериться местной растительности, покориться законам природы. Сад – он вообще из области природы или из сфер искусства, то есть дело рук человеческих? Философы в старину обожали такие контроверзы.

Там и сям, возле дома и поодаль, она создала клумбы, аллеи, перспективы. Копала землю, сажала, сеяла. Изобретала формы и цвета. Мечтала. Она высадила самые разные кусты, с виду естественные, а на самом деле – тщательно подстриженные. Отыскала вечнозеленые виды, и даже с зимним цветением – бесценные для украшения сада зимой. Сад свой она задумала как лабиринт. В нем можно было потеряться – и найтись. По крайней мере, это случилось с ней, когда она его рисовала: она утонула в ботанических идеях и ими же спаслась. Она выработала направление движения, маршруты – которые никуда не вели. Надо было поворачивать, возвращаться назад, опять теряться, искать новый выход. И снова блуждать среди клумб, расцвеченных мириадами цветов, гроздьев глициний, ползучих розовых побегов и порой вдыхать окутывающий вас хмельной аромат перечной мяты и других душистых растений. Заблудиться, чтобы прийти куда? В себя. В возвращенный рай. В свет солнечной красоты.

Однажды, когда она хлопотала в саду, землю полил обильный ливень. Лето стояло долгое: это был дождь радости и возрождения. Х была счастлива. Она подумала, что ее растения и весь сад дождь тоже воскресит.

Пониже дома большая лужа – даже маленький пруд, если ее чуть облагородить, – задуманная когда-то для удержания воды, переполнилась, вышла из берегов и залила участок. Пропитанный водой, он превратился в болото. Почти непроходимое. Топкое. Скользкое. Опасное. Затопленные, захлебнувшиеся, сморщенные от воды растения имели жалкий вид и совсем не были счастливы. Вода застоялась, а потом, через много недель, просочилась под землю, в утес, быстро, одномоментно. Больше речи об этом не заходило.