Отец нежно любил своих сыновей, но, пожалуй, больше всего любил среднего - его, Шуру.

Мать - очень красивую и еще молодую женщину - дети, пожалуй, любили не меньше отца, хотя она была очень строга.

И вот между родителями что-то произошло, и теперь они, дети, навсегда уезжают с матерью из Казани в Москву, к ее братьям домовладельцам Поповым.

Звонко ударил станционный колокол, ему отозвался свисток кондуктора, прогудел паровоз, лязгнули буфера, и поезд тронулся с места, увозя Шуру навсегда из самой счастливой страны его детства.

...Москва показалась Шуре огромной и оглушительной. Трамваи, извозчики, пешеходы - все это мелькало перед глазами, звонило, шумело, кричало.

Семья поселилась на Покровке, в одном из пятиэтажных домов, принадлежавших Поповым, в большой пятикомнатной квартире на верхнем этаже.

Детей тут же определили в гимназию. Старший, Борис, стал ходить во 2-ю гимназию на Разгуляе, где потом разместился строительный институт. А Шура и Володя - в 4-ю. Она находилась неподалеку от их дома, у Покровских ворот, в старинном синем дворце, раньше принадлежавшем графу Разумовскому. Тогда еще Шура не знал ни профессора Николая Егоровича Жуковского, который жил поблизости в небольшом домике в Мыльниковом переулке [теперь улица Жуковского], ни того, что сам Николай Егорович в свое время учился в этой же гимназии.

О том, что на Дальнем Востоке идет русско-японская война, Шура знал не только из газет: брат его матери Николай Евграфович Попов находился там в качестве военного корреспондента и даже был ранен.

Николай Евграфович Попов был удивительным человеком: неутомимый искатель приключений, путешественник - участник экспедиции на дирижабле "Америка" к Северному полюсу в 1909 году, затем один из самых известных первых русских летчиков, он очень нравился Шуре.

Но о том, что русскую армию ждало поражение на полях Маньчжурии, Шура не знал, как и того, что надвигается первая русская революция.

А она ворвалась в Москву трепетом красных знамен, цокотом конских копыт, мерным шагом лейб-гвардии Семеновского полка, явившегося из Петербурга усмирять Красную Пресню, револьверными выстрелами с баррикад и ответным грохотом полевых трехдюймовок, бьющих по этим баррикадам.

Неподалеку от дома, где жили Архангельские, находилось училище Фидлера, там засели восставшие, и войска обстреливали это здание.

В эти тревожные дни занятий в гимназии не было, и мать не выпускала детей на улицу. Но когда стрельба прекратилась, мальчики побежали посмотреть на место боя. Здание зияло выбитыми стеклами, на штукатурке виднелись следы пуль и осколков, кое-где заметны следы огня.

Революция 1905 года наложила печать на дальнейшую жизнь и Шуры Архангельского и многих его сверстников-гимназистов. Теперь никто из них не воспринимал всерьез, когда на официальных молебнах дьякон громогласно провозглашал "многолетие ныне царствующему дому".

А вот книгами Льва Толстого, хотя церковь предала его анафеме, Шура зачитывался.

Рос Шура тоненьким хилым мальчуганом, робким и нескладным. В гимназии его нещадно лупили, и он, глотая слезы, старался обходить драчунов стороной.

Но вот в четвертом классе он стал вдруг очень быстро расти. Купил себе гири. За год с ним произошли те же удивительные превращения, что и с любопытным слоненком из известной сказки Киплинга.

Финал и у слоненка, и у Шуры был один и тот же: слоненок, обзаведясь хоботом, нещадно отлупил своих обидчиков. Архангельский поступил точно так же.

Более того, он стал первым драчуном в классе. Но справедливости ради надо сказать, что Шура никогда не обижал малышей и всегда защищал более слабых.

Гимназическая эпопея драк оставила след на его лице на всю жизнь. Однажды в очередной свалке какой-то старшеклассник слетел с лестницы и головой ударил Шуру в переносицу. Хлынула кровь. Тут же вызвали врача. Тот внимательно ощупал нос и объявил, что сломан хрящ.

– Теперь, брат, ты будешь, как Юлий Цезарь, с римским носом, сказал он Шуре.

Но, к счастью, горбинка на носу оказалась небольшой, и внешность его не только не пострадала, но даже стала благороднее. Особенно в профиль, чем Шура в молодости изрядно гордился.

Учился Архангельский в гимназии легко, хотя и без особого прилежания. Математика и физика давались ему без труда. Историю и географию он не очень любил, а вот с литературой, к которой он относился с большим интересом, была беда, и отнюдь не по его вине.

Учитель литературы Николай Иванович Целибель живо интересовался литературоведением и внимательно изучал труды отца Архангельского. К этому времени Александр Семенович переехал из Казани в Петербург и преподавал в университете. Вскоре его избрали членом-корреспондентом Академии наук. И учитель словесности впал в очень распространенное заблуждение. Он решил, что если гениален отец, то и сын также должен быть отмечен печатью таланта. Причем именно в той же самой области. Действительность, хотя и дает немало подобных примеров, изобилует и множеством обратных доказательств. Так было и на этот раз. Когда Целибель начал искать у будущего конструктора самолетов литературные способности, то он их не нашел. А не найдя, закатил ему за одно из сочинений тройку. При этом он рассуждал, приглаживая рукой седую бородку: