— Хотелось бы знать.

— Потому что ты лежал, связанный, как джентльмен.

— Видишь, и комплимента дождался, — удивленно крякнул Гарик. — А говорил, с тобой тут плохо обращаются. Поделись опытом, друг, как по-джентльменски можно лежать?

— Понимаешь, он свое поражение принял как мужчина, — пояснила Вика. — Не ругался на нас с Маркой, не угрожал. Самое большое прегрешение у него было: чтение собственных стихов.

— Что, такие плохие?

Тимофей был задет за живое.

— Да не обижайся, что же ты такой обидчивый? Просто я стихов никогда не читала — кроме школы, конечно, — и когда стихи читают, я уроки литературы вспоминаю. Заранее зевать готовлюсь… Шучу. А ты, Маришка, как думаешь? Оставляем мы на ужин твоего налетчика?

— Пусть остается, — пожала плечами Марина, но в душе она вовсе не была так спокойна, как хотела казаться.

Гарик стал открывать шампанское.

— Мир? — предложил Тимофей.

Марина замялась. Если продолжать отношения с Тимофеем, то ее бегство из «Прибоя» выглядит как-то по-ребячески. Она ведь уже отсекла его от своей жизни. Вычеркнула. Неужели начинать все сначала?

— Хорошо, перемирие. Хотя бы на один этот вечер. Я сейчас сбегаю в магазин, принесу кое-что, и посидим как люди… Я давно не сидел с друзьями… — Он осекся. — Я хотел сказать, с людьми, с которыми мне не нужно подбирать слова, когда я хочу говорить что-то от души, и с кем я могу расслабиться, не опасаясь, что в ответ на мое неосторожное слово кто-нибудь из вас тотчас начнет выяснять отношения, рваться из-за стола и кричать: «Пойдем выйдем, поговорим!»

— Никуда не надо идти, — поднял руку Гарик. — Взгляни на стол — только птичьего молока нет. Или тебе не хватит? Ты привык есть помногу?

— Нет.

— Вот и славно. На том и порешим… Я не привык лезть в чужие дела, но отчего-то мне, Тимоха, кажется, что ты сам себя загнал в некую ловушку и теперь не знаешь, как из нее выбраться.

— Я пытался, — криво усмехнулся тот, — но, как видишь, получил по голове. От меня шарахаются, как от зачумленного.

— А что ты хотел? У Маринки сын растет, — сказал он сурово, — и она его, похоже, собирается одна воспитывать. Ты должен понимать: еще и тебя ей просто не потянуть.

— Да не надо меня тянуть! — разозлился Тимофей. — Я сам потяну кого хочешь! Но когда за свое добро все время получаешь зло… Ты меня прости, любой озвереет.

— А она тебя об этом просила?

— О чем?

— Ну, о добре, которое ты для нее сделал?

— А, вон ты о чем? Хочешь сказать, я со своим добром навязываюсь?

— Я думаю, ты всего лишь хочешь совместить несовместимое, — спокойно сказал Гарик. — Но никак не хочешь этого понять, а бьешься лбом об стенку. Может, для начала тебе нужно остановиться, оглянуться на прожитую жизнь, решить, что ты хочешь, а потом уже к этому идти.

— За дурачка меня держишь?

— За торопыгу. Есть такие ребятки: хочу все сразу и сейчас. И прут напролом. А когда ничего, кроме разбитых черепков, не остается, удивляются: кто это все наломал?

Марина со все возрастающим удивлением слушала неторопливую речь Гарика. Он ведь не знал ничего о Тимофее. Как же он в момент расставил на место все акценты? Прошлое впечатление о Георгии как о человеке добродушном и не слишком остром умом ей, кажется, придется менять. Ее однокурсник, похоже, повзрослел куда больше, чем она сама…

А тот, о ком она думала, как раз оглядел всех троих, на мгновение странно притихших, и покачал головой. Мол, с вами, ребята, не соскучишься!

— Марин, а давно твой Михаил из дому ушел? — спросил он как бы между прочим.

Марина на мгновение задумалась.

— Шестнадцать дней назад.

— А с Тимофеем ты давно знакома?

— Четвертый день.

— Вы, экономисты! — прикрикнула Вика. — Может, еще график начнете на скатерти чертить?

— Нет, Витуся, я больше ничего говорить не буду, — заверил ее Гарик. — И никаких расспросов учинять… Просто мне всегда казалось, что Марина Меньшова не из легкомысленных женщин. И не из торопливых.

— Еще неделю назад я и сама была уверена в этом, — вздохнула Марина.

Марина сидела перед зеркалом. Собиралась на работу. Опять и опять смотрела на свой изменившийся облик и все не могла наглядеться. Смешно сказать, никогда прежде она собой не любовалась, потому что себя категорически не любила. Одна из ее приятельниц сказала, что такого не бывает. В том смысле, что все себя любят. Но видимо, она была не права.

Наверное, дело в том, что не все люди знают: себя можно изменить. Марина по совету младшей сестрицы — не девчонка, а справочное бюро по любым жизненным вопросам! — сходила в косметический кабинет, уменьшила свои широченные брови, кстати, без всякой боли. Посетила хорошего парикмахера, и вместо короткого каре сделала более модную прическу, какую-то там асимметрию, так что теперь одна прядь кокетливо падала на правый глаз, придавая своей хозяйке некоторую лихость. Так что сейчас, глядя на себя в зеркало, Марина заговорщически подмигнула себе.