При таком освещении он видел её в первый раз.

Сейчас уже сложно было сказать, как именно они познакомились. Соноко училась вместе с сестрой - получается, сестра узнала её первой. Потом отец узнал об их дружбе и заявил, что дружить семьями будет выгоднее. Видимо, по этой дружбе ему и поручили коробочку - очень особенную коробочку, какую нельзя доверить слуге.

А сам Кимитакэ познакомился с ней позже, когда сестра уже заболела. И вот сестры уже нет, Соноко выкарабкалась - и сейчас сидит перед ним. Коротко остриженная голова мучительно напоминает о тифе, а чёрном домашнее кимоно едва не лопается на крупном, широкоплечем, полном и грудастом теле, какое подошло бы скорее могучему лесорубу с Хоккайдо, чем столичной девушке. Черты её лица были вполне приятны, а кожа гладкой, как спелое яблоко из провинции Аомори, да и улыбалась Соноко так, что могла бы растопить айсберг - и всё равно это здоровенное шестнадцатилетнем тело напоминает не о невинной юности, а о могучем и неутомимом духе народа. Такое тело подошло бы серьёзной учительнице средних лет и в очках, любительнице острой говядины и суфражизма.

Для отца, особенно если он был в Осаке, казалось очевидным, что их дружба закончится взаимовыгодным браком. Но сейчас, наедине с девушкой, Кимитакэ понимал - дело тут сложное, и неясное, и нескоро оно прояснится.

***

– Я очень рада, что ты зашёл,- сказала Соноко и подала ароматную чашку,- Успеваешь порисовать?

– Совсем немного. Чем больше пишу, тем больше стесняюсь написанного. И в последние дни со мной случилось, так сказать, немало странного. Столько всего делал в жизни, что было не до искусства.

– Ты не представляешь, какое редкое у тебя увлечение,- сказала Соноко,- У большинства парней даже в элитной школе, вроде твоей, увлечений нет вообще или это какая-то мужская дурь вроде кэндо или мотоциклов. А что до каллиграфии - хотя уроки есть, но многие уверены, что каллиграфов больше не осталось, они вымерли вместе с бродячими монахами-заклинателями духов. Моя одноклассница на днях спросила меня, кто тот парень, с которым меня видели возле твоей школы. Я ей сказала, что ты молодой писатель. Надеюсь, ты не против. Понятное внушает больше уважения.

– Может оказаться, что уважения будет и меньше,- заметил Кимитакэ,- В нашей стране писателей презирают. Люди вроде моего отца готовы смирится с каллиграфией - потому что её требуют от тех бумаг, которые они пишут. Но они при этом это гордятся, что в нашем роду нет ни художников, ни писателей.

– Это только мнение. У нас немало и тех, кто думает иначе. Разве просто так писателей называют на “сэнсэй”, как врачей или учителей.

– Да, но мне-то приходится жить под пологом мнения родителей. В трамвае просто отдыхаешь душой, а в школе я готов ночевать.

– А как ты думаешь, откуда в нас такое презрение к литературе? Многие писатели где-то служат. И в отличии от художников, им не нужна отдельная мастерская, провонялась скипидаром.

– Я думаю, чиновники опасаются конкурентов. Они догадываются где-то на донышке сердца, что управлять народом ничуть не сложнее, чем развлекать читателя. Конечно, результат обычно непредсказуемый - но он и в искусстве не особенно предсказуем. На высших ступенях мастерства сам автор не может понять, хорошо получилось или дурно. Пусть историки решают, оценивают и переоценивают - потому что ни управлять народом, ни даже развлекать читателя они всё равно не способны. Даже если книгу историка читать интересно - обычно это заслуга главного героя, который был настолько великолепен, что за ним остаётся только записывать. А они ведь никогда не станут такими героями. Так и будут изучать бумаги, поступившие снизу и составлять бумаги, которые идут наверх.

– Разве не к такой готовят в школах вроде твоей и моей?

– Я думаю, кто-то может выбрать и военную службу, а может и в политику пойдёт. Будет избираться в какие-нибудь советы и парламенты.

– А думаешь, военная служба чем-то отличается от того, что делают чиновники?

– Конечно. Ведь чиновники служат стране, а армия - императору. Чиновник рискует благополучием, а офицер - жизнью.

– Ты же понимаешь, что это пропаганда?- заметила Соноко.- Что вас просто заманивают на флот и в армию? Привлекают престижем и красивой униформой - потому что по деньгам ничего особенно предложить.

– А как тут обойтись без пропаганды? Нужно же донести до населения, что оно должно делать и кому подчиняться, чтобы страна спасалась и процветала.

– Никак не обойтись без пропаганды,- заметила Соноко,- потому что традиция безусловной преданности императору - выдумка. И ты знаешь об этом не хуже меня.

– Я слышал, что коммунисты такое говорят. Но доказать не могут.

– А тут и доказывать нечего. Нет ни одного документа времён сёгуната или даже более ранней эпохи, когда император был в полной силе, в котором было бы написано, что самураи подчиняются императору, Все они подчинялись главе клана и приходили на войну, только если самому государству угрожала опасность.

– Или не шли,- заметил Кимитакэ,- Даже при сёгунате это было необязательно.

– Да на нас никто и не нападал. И сейчас бы не напали, если бы мы в Пёрл-Харбор не полезли. Вся это безусловная преданность никакая не национальная идея. Это просто придумка и случайное совпадение!

– Ну а как по другому-то жить в наше время, когда и армии массовые, и техника сложная? Человек же не знает, как работает паровоз - но всё равно может доехать на поезде из Токио в Осаку и обратно. Безопасность путешествия гарантируют наши национальные железные дороги. Точно так же и безопасность государственной политики гарантирует император. Пока он есть - можно не опасаться, что политики чего-нибудь поломают.