Я думал, что день, когда я узнал, что она была выбрана королем и приговорена к судьбе, которую она не заслужила, был худшим днем в моей жизни. Я думал, что ничто не может быть больнее, чем осознание того, что я не спас ее.

Я ошибался.

* * *

— Так скоро вернулся? — спросил Мэддокс, когда я появилась перед дверью единственного человека, который мог придать всему этому смысл.

— Ты сделал то, что я просил?

Он кивнул.

Я вручил ему двести фунтов, затем толкнул дверь и вошел внутрь.

Я позвонил заранее, когда ехал из дворца. Как я и просил, Уинстон был на холоде. Он свернулся на кровати в позе эмбриона, прижав колени к груди, а его запястья были пристегнуты к лодыжкам. И он был голый. На тумбочке рядом с его кроватью лежали три предмета, а стул был поставлен достаточно близко, чтобы мы могли сблизиться.

На его спине все еще оставались красные полосы. Некоторые из них начали покрываться струпьями в местах разрывов кожи. Уинстон был в отличной форме для человека, которому было почти пятьдесят. Он был красив в классическом стиле. Жаль, что он был гнилым внутри.

Я не любил бездумное пролистывание страниц или игры в цифровые игры. У меня не было социальных сетей именно по этой причине. Но сейчас мне хотелось чем-нибудь занять время; чем-нибудь, что не включало бы в себя многочасовое разглядывание голой задницы Уинстона.

Я думал о Сэди и о том, как она стала такой, какая она есть. Я думал о том, что она сказала о Лирике. В этом не было ничего такого, о чем бы я не думал сам, по крайней мере, сто раз. Я был ее монстром. Я жил с этим грузом каждый проклятый день. Именно поэтому я отпустил ее. Потому что, несмотря на то, что думала Сэди, я не был похож на тех других мужчин, на таких, как Уинстон Рэдклифф. Вот почему я держался подальше от Лирики, почему каждый день оставлял ее одну в пустом поместье. Я не мог смириться с мыслью, что я ее похититель. Я думал, что если я проявлю милосердие к Лирике, то вселенная сделает то же самое для Сэди.

Я ошибался.

К черту вселенную.

Уинстон разбудил меня, пока я не погрузился в свои мысли.

— Хорошо выспался? — спросил я, когда он посмотрел на меня.

В его глазах вспыхнула паника. Беспредельный страх окрасил его мужественные черты. Он дергал за молнии, но чем сильнее он боролся с ними, тем больше они впивались в его кожу.

— Разве ты не причинил достаточно вреда?

Должно быть, он говорил о своей спине.

— Ты пробыл здесь один месяц. У меня есть двенадцать лет, чтобы нанести ущерб.

— Ты ебанутый на всю голову, ты знаешь это?

Я пожал плечами.

— Может быть, — я говорил с ним так, как учитель говорит с учеником или мать с ребенком, тщательно формулируя свои мысли. — Я собираюсь задать тебе вопрос, и то, что произойдет дальше, будет зависеть от твоего ответа. Понятно?

Он усмехнулся — смелый ход для человека, которого били раньше и связали сейчас.

— Я тебе ни хрена не должен.

Я подошел к тумбочке и взял первый предмет, держа его так, чтобы он мог видеть. Зеленое стекло полной пивной бутылки с металлической крышкой было прохладным на ощупь, как будто ее недавно достали из холодильника.

— Наверное, это бы неплохо вошло, — я посмотрел на острые края крышки и поморщился. — А вот выходить, наверное, будет неприятно.

— Ты бы не стал.

О, но я бы сделал.

Я поставил бутылку обратно на подставку, затем взял лежащий рядом огурец.

— Лично я не вижу в этом ничего привлекательного, но я слышал, что это отличный вариант на крайний случай, — я погладил внешнюю сторону и поднял бровь. — У него есть гребни.

— Пошел ты.

Я поднял банку с вазелином, которую держал на коленях, помахал ею в воздухе, затем поставил ее на пол рядом со своими ногами.

— Это один удар. Продолжай говорить, — я хотел убить его. В конце концов, я собирался это сделать. Но сегодня мне пришлось довольствоваться пыткой задницы.

Его тело заметно задрожало. Хорошо.

Я положил огурец на место, затем взял тяжелый черный фонарик, такой, каким пользуются копы.

— На случай, если у тебя появятся светлые идеи, — затем я ухмыльнулся собственной шутке и положил его обратно.

Его дыхание становилось все тяжелее. На его лбу выступили бисеринки пота.

Я полез в карман и достал пару латексных перчаток, осторожно натянув их на руки по очереди.

— Вот здесь мы становимся серьезными, — я наклонился, уперся локтями в колени и остановился в дюйме от его лица. — Где мой сын?

Молчание.

Я схватил огурец, затем зажала ему нос, пока его рот не открылся. Я запихивал его ему в горло, пока он не зашипел и не выпустил кляп.

— Теперь он будет в твоей заднице.

— Он в загородном доме в Нойдарте, — его голос дрожал, слова были быстрыми и бешеными, так не похожими на высокомерного короля, которым он себя считал. — Сразу за маленькой белой церковью с красной крышей. Вокруг дома забор из трех прутьев и металлические ворота в конце гравийной дороги.